№ 6 (2025)

В статье рассматривается текст о Речи Посполитой в «Описании света» ‒ русском переводе латинской космографии «Descriptio Orbis» Луки де Линды. Именно описание Речи Посполитой, которому автор уделяет особое внимание, подвергается при переводе изменениям: части про географию, чины, польских королей переработаны и содержат детали, которых нет в оригинале. Тактика переводчика – замалчивание и смена акцентов: так, если в оригинале отводится много места политической истории Речи Посполитой, то в переводе текст превращается в несколько легендарных рассказов и список дат, полностью исключаются упоминания польско-русских контактов. Как следствие, некоторые части про польско-литовское государство не столько переводятся, сколько переписываются, возможно, с опорой на другие тексты. «Descriptio Orbis» отражает ситуацию польско-русских конфликтов начала XVII в., а «Описание света» появляется после заключения Вечного мира. Таким образом, переводчик, во-первых, нивелирует значимость фрагментов о Речи Посполитой, присутствующих в оригинале, а во-вторых, – создает более нейтральный образ этого государства.

Статья основана на рассказах цыганки из села Рготина (восточная Сербия, Заечарский край) в ходе беседы на сербском языке о похоронно-поминальных обычаях Тимокской краины (весна 2024 г.). Обряды и обычаи влахов (серб. власи), переселявшихся на эти территории преимущественно в XIX в., оказали влияние на сербскую народную традицию, а также и на цыганские обряды и обычаи. Собеседница, Весна Николич, которая, по ее собственным словам, «в школу не ходила», свободно говорит на трех языках – родном цыганском, сербском и немецком. Через все рассказы лейтмотивом проходит утверждение, что ее цыганский род имеет «влашский менталитет» (при этом влашского языка она не знает), поскольку долгое время они жили бок о бок с влахами (румынами). Меньше года назад у женщины умерла старшая дочь, поэтому записанные диалектные тексты в определенном смысле автобиографичны; отвечая на вопросы, рассказчица передает свои мысли о тех или иных ритуальных действиях, запретах, предписаниях и их мотивировках. При последующем анализе беседы обнаруживается, что представители «чужого» цыганского этноса прекрасно владеют знаниями как о сербской обрядности, так и о влашской, которую в данном случае они восприняли от предков, скитавшихся по Заечарскому краю. Следование влашской традиции не вызывает удивления, поскольку похоронно-поминальные ритуалы влахов насыщены предписаниями, основанными на развитой народной мифологии о загробном мире, способах попадания туда и безбедном там пребывании, для которого нужна помощь родственников покойного, остающихся «на этом свете». В каждом фрагменте рассказа собеседницы-цыганки о своей жизни за последние годы открывается особая обрядовая специфика (очевидно, не только влашская, но и цыганская, а также частью и сербская, воспринимаемая как «своя»). В статье особо выделяется используемая терминологическая лексика традиционной народной культуры, которая в этом крае на периферии Сербии отличается от общесербской.

В статье, написанной в рамках работы над темой «Русская литература в чешской периодике 1920-х гг.» и посвященной одному из самых влиятельных изданий левого политического крыла, культурному журналу «Творба» (“Tvorba”), показан процесс радикализации левой литературной критики к концу десятилетия, когда художественное произведение, вне зависимости от специфики его поэтики, служило лишь инструментом пропаганды. Основанное в 1925 г. Ф.Кс. Шальдой издание изначально ориентировалось на левых интеллектуалов. После принятия руководства Ю. Фучиком, с его стремлением к расширению читательской аудитории за счет рабочего класса и поиском особой ниши в многочисленной левой печати, внимание редакции с современной русской литературы переносится, с одной стороны, на другие национальные литературы СССР, а с другой – на кинематограф, который воспринимался как более перспективное средство влияния на широкие массы. При этом в критических заметках о литературе художественная сторона произведений перестала быть объектом интереса, а к русской классике в журнале обращались преимущественно в связи с театральными постановками (в особенности это касалось творчества Л.Н. Толстого). В первые два года редакция уделяла внимание в основном поэзии (С.А. Есенин, Б.В. Клюев, не считая единственной обзорной статьи по русской литературе И. Вайля «Путь новой русской прозы», 1927), затем исключительно прозе – в рецензиях на книги в чешском переводе (Г.Д. Венуса, К.А. Федина, В.Г. Лидина, Ф.В. Гладкова). Критике подвергались деятели эмиграции – И.Г. Эренбург, Н.Ф. Мельникова-Папоушкова.

В статье рассматриваются малоизвестные тексты конца XIX в. словацких писателей Терезии Вансовой и Мартина Кукучина, резко выделяющиеся из всего корпуса словацких реалистических произведений этого периода и являющиеся первыми образцами жанра антиутопии и фантастики в словацкой литературе. Рассказ Т. Вансовой «2888» (1887) и неоконченную повесть М. Кукучина «Телец» (ок. 1895–1898), помимо жанрового своеобразия, объединяет и идейно-тематическая направленность: оба автора выступают с резкой критикой словацкого национально-патриотического движения 1880–1890-х годов, в частности «мартинцев» С.Г.-Ваянского, Й. Шкультеты и других, обвиняют их в идеализме, нерешительности и разобщенности. Главная проблема словацкого общества, по мнению обоих писателей, состоит в отсутствии в нем единства и сплоченности, что может привести всю словацкую нацию к самым печальным последствиям – к ее полному уничтожению, что мы и видим в анализируемых антиутопических произведениях. На фоне творчества других словацких реалистов так называемой «первой волны», которые часто демонстрируют идеализацию словацкой действительности и даже некоторый утопизм, тексты Т. Вансовой и М. Кукучина выделяются своим обличающим пафосом и дают нам богатый материал для размышлений как об особенностях и разнообразии словацкого реализма, так и об истоках словацкой фантастической литературы.

Н.М. Карамзин первым называет Афанасия Никитина купцом и сравнивает его с европейскими торговцами бриллиантами. Высказанное Карамзиным мнение стало едва ли не общепринятым. Однако сравнение известного Карамзину «Троицкого» списка литературного памятника с другими редакциями показывает, что у историка не было прямых оснований считать Афанасия Никитина купцом. Обращение к иным текстам Карамзина позволяет сделать выводы, что Индия для него в первую очередь ассоциируется с богатствами и возможностью разбогатеть на торговле драгоценностями – нарратив, характерный для европейской цивилизации XVIII–XIX вв. Карамзин использует обнаруженный им текст в подтверждение собственных представлений о торговле как об инструменте соединения разных культур. Этот контекст карамзинских размышлений не был учтен позднейшей историографией, некритически воспринявшей интерпретацию великого историка. Напротив, почти незамеченным остался общий для Slavia Orthodoxa контекст появления записок Афанасия Никитина.

Статья подготовлена на основе научных материалов, опубликованных в КНР в первой половине 1990-х годов. Рассмотрены взгляды китайских ученых на действия РФ на постъюгославском пространстве в первые годы после распада СФРЮ и последовавших за этим вооруженных конфликтах, самым известным из которых оказался боснийский 1993–1995 гг. Особое внимание уделено оценке влияния российской политики на баланс сил в регионе и проанализировано направление действий и интересов России, выявлена динамика их периодической корректировки: от подчиненного положения в концерте западных держав до стремления оказать собственное влияние на события, не выходя за рамки вынужденных ограничений.

--