№ 8 (2024)

В статье анализируется ряд предположений относительно творчества В.В. Розанова, возможностей его интерпретации. Под предположением понимается догадка и вместе с тем намеченный план, позволяющий сблизить между собой разные трактовки творчества Розанова сложившееся в истории отечественной философии. Вместе с тем в качестве предположений рассматриваются отдельные утверждения Розанова, касающиеся сближения между собой схем разума и сторон мира, высказанные мыслителем в работе «О понимании». Такая стратегия исследования позволила показать, что «предположения» исследователей: Н.О. Лосского, В.В. Зеньковского, В.В. Бибихина, А.В. Соболева и др. связаны с предположениями В.В. Розанова. Общим основанием спекуляции В.В. Розанова и концепций исследователей является феномен потенциальности, объединяющий между собой ранние и поздние произведения Розанова. Произведения «позднего» Розанова являются реализованными потенциями заложенных в трактате «О понимании» идей, что позволяет интерпретировать творчества мыслителя как движение от частного (конкретных образов) к целому (метафизике мыслителя), основываясь на концепции круга понимания. В исследовании были использованы метод историко-философской реконструкции ( сопоставление отдельных аспектов учения Аристотеля о потенции и интуитивного постижения потенциальности в трактате Розанова «О понимании», синхронический метод (при анализе отличий интуиции понимания Розанова и особенностей интерпретации отдельных гносеологем в русской религиозной философии). Новизна исследования заключается в интерпретации поздних произведений В.В. Розанова «Уединенного», «Опавших листьев», «Мимолетного», «Апокалипсиса нашего времени» как продолжения интенций раннего трактата В.В. Розанова «О понимании». Для этого было в свою очередь осуществлено ситуативное сближение герменевтической теории Г.Г. Гадамера (учения о круге понимания) и учения об интерпретативном символе А.Ф. Лосева. Взаимная интеграция отдельных установок этих концепций позволила интерпретировать иррационализм Розанова (несовпадение схем разума и сторон мира) как форму рационального постижения универсума, не игнорируя при этом иррациональный характер отдельных интуиций мыслителя, особенности которых были рассмотрены на основе установок герменевтического подохода Г. Г. Гадамера, что позволило выявить своеобразие интенций Розанова.

Среди произведений древнерусского искусства XIV–XVI столетий изображения святых жен представляют отдельный интерес с точки зрения специфических черт их иконографии. В искусстве православных стран образы рассматриваемых нами святых как правило не отходят от строгих иконографических норм, что свидетельствует о устойчивом семантическом значении, которым наделяются эти фигуры. Однако в древнерусском искусстве мы обнаруживаем заметные расхождения с данным принципом, что привносит особые коннотации в художественный строй таких памятников. Предметом исследования в работе является своеобразие иконографических вариаций икон с единоличным образом святых жен в древнерусском искусстве XIV–XVI столетий. Цель данной статьи заключается в том, чтобы определить специфику восприятия образов святых жен в искусстве Древней Руси в интересующее нас время.  Для этого мы прибегнем к иконографическому методу исследования, а также к методам типологического, сравнительного и сопоставительного анализа. Таким образом, методологию данной работы можно охарактеризовать как комплексную. Проведенный всесторонний анализ позволил прийти к заключению, что нередкая в древнерусском искусстве иконографическая путаница в изображениях святых жен свидетельствует о ярко выраженной тенденции к объединению этих фигур в единый синкретический образ. Мы полагаем, что слияние их атрибутов указывает на более значительный статус образов женской святости в искусстве Древней Руси по сравнению с широким византийским миром. В памятниках византийского искусства иконографические черты изображений интересующих нас святых выражаются с большей последовательностью. В древнерусском искусстве специфика восприятия единоличных изображений святых жен связана не только с мотивами стойкости в отстаивании истинной веры, но и с выражением упования православных христиан на заступничество их образов.

В статье с культурфилософских позиций проанализирован феномен инновационного города. В работе обоснованы характерные черты инновационного города, а именно: тенденция к движению вперед, неудовлетворенность наличным бытием, разработка категории возможности с точки зрения оценки инновационной перспективности города. Концепт «инновационный город» в данном исследовании был сопоставлен с аналогичными понятиями «идеальный город», «город будущего», «быстрый город», «креативный город». Разграничение проводилось относительно предметно-содержательного, операционного и динамического аспекта инновационного потенциала городов. В частности, для концептов «идеальный город» и «город будущего» наиболее важной представляется предметно-содержательная сторона инновационного процесса, воплощенная в идеальном образе города; в то время как для «быстрого города» потенциал инновационности связан с идеей движения, тренда, скорости и многовекторности протекания изменений.  Теоретико-методологической базой исследования выбран феноменологический подход, обосновывающий город как смысловой пространственно-временной конструкт, имеющий инновационный потенциал развития. Авторы рассматривают предметно-содержательный, операционный и динамический аспекты понятия «инновация» применительно к проектам трансформации городских территорий. Особое внимание уделено феноменологическим аспектам генерирования, внедрения и трансляции инноваций для определения сильных смысловых доминант «креативного города», «быстрого города», «идеального города», «города будущего», инновационного города в целом. Анализируя модели городского развития, подчеркнуты трудности инновационных программ, связанные с проблемой определения конкретных результатов трансформаций, отсутствием процессуальности как таковой, непоследовательностью, утопизмом, преобладанием эффекта значимости мегасобытий над практическими результатами внедрения инноваций. Предложены способы нейтрализации негативных последствий инновационных стратегий за счет поддержания широкого спектра смысловых альтернатив, позволяющих выявить сильные смысловые доминанты города; контроля за скоростью происходящих изменений, позволяющим «снять» конфликт между антропологическим и инновационным измерением города; преодоления соотношения инновационности и трендовости, в пользу построения городом собственной уникальной образности.

Статья рассматривает эволюцию взглядов немецкого поэта и драматурга Фридриха Шиллера на концепцию «прекрасной души» как гармоничного сочетания разума (формы) и чувственности (материи). Представление об этой эволюции формируется на основе художественных произведений поэта. Основными объектами исследования являются шесть драм Шиллера («Разбойники», «Заговор Фиеско в Генуе», «Дон Карлос, инфант Испанский», «Мария Стюарт», «Орлеанская дева» и «Вильгельм Телль»), в которых ярче всего изображены попытки поэта разрешить конфликт между формой и материей. В качестве дополнительных источников рассматривается ряд теоретических работ Шиллера: по физиологии, истории и эстетике. В свою очередь, дополнительные источники позволяют сформировать представление о социально-политическом значении, которое Шиллер придавал своему видению «прекрасной души». Исследование основывается на следующих методах: описательном, сравнительно-сопоставительном и биографическом методах анализа художественных произведений. Автор статьи исходит из предпосылки, что поэт, начинавший под сильным влиянием литературного движения «Бури и натиска», быстро разочаровался в штюрмеровском герое-индивидуалисте, чьей целью было максимальное раскрытие собственного потенциала, пусть и в ущерб обществу. При этом отмечается, что у Шиллера не было доверия к государству и его законам, которые стремятся упростить многообразие жизни, подчиняя ее идеальным формам. Делается вывод, что существование «прекрасной души», действующей по собственному произволу и не ограниченной рамками закона, возможно только в обществе, в котором государство исчезло как самостоятельный институт, слившись с народом; в котором нет классового расслоения и разрыва между рядовыми гражданами и правителями. Вклад автора статьи заключается в развитии представления о Шиллере как о своеобразном «идеологе» безгосударственного общества. Полученные результаты планируется развить в серии статей, посвященных рассмотрению философских взглядов Шиллера.

Всего за столетие пятидесятническое движение стало численной силой в мировом христианстве и самым многочисленным направлением в протестантизме. Но существует множество различных движений, признанных учеными как «пятидесятничество», и среди этих движений нет абсолютно никакого единообразия. Не существует ни единой формы пятидесятничества, ни четких богословских критериев, по которым его можно было бы определить. Исследователи задаются вопросом: а можно ли вообще говорить о глобальном пятидесятничестве как о едином явлении? Невозможно так же определить, чем является пятидесятничество, без понимания того, как это движение зародилось. До недавнего времени историография движения основывалась на североамериканской истории, но в связи с последними исследованиями сложность определения пятидесятничества возросла.  В работе рассматриваются следующие подходы ученых к определению пятидесятничества: феноменологический, исторический, социологический, теологический и подход «глобальной перспективы». Эти подходы не исключают друг друга, но являются взаимозависимыми и взаимодополняющими. В результате показано, что с помощью подхода «глобальной перспективы» пятидесятничество можно определить как глобальное сетевое движение. С точки зрения исторического и теологического подходов выявлено, что пятидесятничество нельзя рассматривать ни как движение, имеющее четкое начало в США или где-либо еще, ни как движение, основанное на одном определенном богословии. Это движение, находящееся в постоянном движении, духовность последователей которого выражается в постоянном поиске «переживания Духа» и духовных даров. Это движение, для возникновения которого потребовалось несколько лет и несколько различных формирующих идей и событий, движение, которое с самого своего зарождения носило глобальный характер. Поэтому его лучше всего рассматривать как зародившееся в начале 20 века протестантское глобальное сетевое движение, в котором акцент делается на «переживании Духа» и применении духовных даров.

Предметом исследования является фундаментальная философско-эстетическая проблематика в эстетике раннего французского романтика Жозефа Жубера. Раскрыты его представления о сущности искусства, его самоценности; проблемах подражания и изображения как образного умножения жизни, соотношения искусства и природы; таланте, вдохновении и творческом воображении художника, реальности и иллюзии; тенденциях синтеза искусств, преобладания в них духовного начала над материальным. Выявлена специфика романтических интерпретаций Жубером основных эстетических категорий – прекрасного, возвышенного, комического. Сделан акцент на энтузиазме и чувствительности как движителях романтического искусства; роли ассоциативной памяти и суггестии в творческом процессе. Проанализирована его концепция выразительности художественной формы и художественного стиля, тесно связанная с проблематикой эстетического вкуса, эстетической оценки, приоритета идеального в искусстве. Показано особое значение, которое Жубер как строгий моралист, придавал взаимосвязям эстетики и этики, воспитательной роли искусства, специфике его восприятия. Многоаспектность настоящего исследования предопределила применение ряда методологических подходов: философско-эстетический подход, искусствоведческий анализ, компаративистский, междисциплинарный методы. Основным выводом проведенного исследования является заключение о том, что Жубером были сформулированы фундаментальные эстетические позиции, имеющие непреходящее значение для эстетики как науки: представление о художественном совершенстве произведения, нерасторжимости в нем формы и содержания; созерцании как высшей фазе эстетического восприятия, эстетическом наслаждении как главной цели искусства; невозможности самого феномена искусства вне его восприятия реципиентом, многогранности эстетического опыта. Ранний романтик создал оригинальную эстетическую концепцию, востребованную как зрелым французским романтизмом, так и символизмом XIX–XX вв. Многие ее линии сохраняют актуальность и в XXI в., в частности, повышенный интерес художников к внерациональному, невидимому, незримому; идеи суггестивного воздействия искусства и тенденции синтеза искусств. Особый вклад автора состоит в том, что изучение эстетической теории и художественной практики Жубера основано на оригинальном материале. Новизна работы заключается в анализе эстетических взглядов одного из значимых ранних французских романтиков, не бывших ранее предметом специального исследования в отечественной науке.

Объект настоящего исследования – массовая культура и искусство Китая второй половины XX – начала XXI вв. Предмет исследования – каллиграфические граффити Цан Цоу Чоя, так называемого «короля Коулуна», как феномен искусства и массовой культуры современного Китая. В ходе рассмотрения темы затрагиваются вопросы о степени изученности рассматриваемой проблематики, очерчена проблематика исследования, проводится анализ этапов становления Цан Цоу Чоя в качестве иконы культуры и искусства Гонконга. В статье прослеживается содержание творчества художника, дается представление о специфике восприятия его работ в массовом сознании, кроме того, описана трансформация восприятия его уличных каллиграфических надписей в контексте историко-культурных процессов, протекавших в Гонконге во второй половине XX – начале XXI вв.  Основными методами в исследовании выступил историко-культурный, системный и функциональный анализ, что позволило создать представление о каллиграфических граффити Цан Цоу Чоя как о феномене искусства и массовой культуры современного Китая. В работе впервые в российской науке предпринимается попытка осветить феномен каллиграфических граффити короля Коулуна и проследить их влияние на художественный мир и массовое сознание Гонконга в контексте историко-культурных процессов, протекавших в Гонконге во второй половине XX – начале XXI вв. В ходе исследования делается вывод о том, что для жителей Гонконга уличная каллиграфия Цан Цоу Чоя стала открытием и вдохновением, внушая стойкость и решимость в борьбе за свои идеалы в эпоху сильных перемен. Немаловажно также то, что его надписи олицетворяли уникальную коллективную память: затрагивали темы, которые традиционно оставались невысказанными, такие, например, как история массового лишения собственности. Они стали заявлением о том, что ничто не забыто. Несмотря на то, что он был объявлен аутсайдером в академических каллиграфических кругах, на улицах его слава только росла. Очевидно, что в годы, предшествовавшие передаче Гонконга Китаю, его наивная активистская деятельность стала выражением общего настроения эпохи. Таким образом, его фигура приобрела значение не столько как художника-каллиграфа, сколько как пионера политического граффити.