№ 12 (2025)

Храм – Музей Цзисинь деревянного Будды – архитектурный комплекс в Циньхуандао, провинция Хэбэй, сочетающий в себе функции традиционного буддийского храма и современного музея. Пространственная планировка и архитектурный облик здания относятся к традиционной китайской архитектуре буддийского храма, в трех залах, расположенных в задней части храма, присутствует ультрасовременная пространственная планировка. В центре храма находится самая большая семиэтажная ультра модернистская пагода, в которой размещены и выставлены несколько деревянных статуй Будды. Залы по обеим сторонам были модернизированы, чтобы предоставить место для обучения буддийским писаниям и библиотеку. Это сочетание традиционного и современного буддийского храма задает направление для развития современного храмового строительства в Китае и вехой в современной буддийской храмовой архитектуре Китая. В статье анализируются примеры для проведения конкретного исследования инновационных особенностей традиционной буддийской храмовой архитектуры. Храм-музей Цзисинь деревянного Будды в городе Циньхуандао является примером успешной интеграции традиционной культуры и современных архитектурных решений. В основе его концепции лежит гармоничное сочетание инноваций и традиционных элементов, что позволяет сохранить культурное наследие и адаптировать его к современным условиям. Архитектурные решения музея, такие как семиэтажная полая пагода, лекционный зал и Облачной террасы будды Гуаньинь, включают в себя как традиционные буддийские символы, так и современные пространственные и функциональные решения. Семиэтажная полая пагода представляет собой симбиоз символизма традиционной пагоды и современных трехмерных экспозиционных технологий. Зал проповеди объединяет традиционные функции проповеди с современным искусством света и тени. Облачной террасы будды Гуаньинь сочетает в себе традиционные пространства для созерцания и современные архитектурные формы. Выставочное пространство, посвященное Будде из бальзамического камфорного дерева, представляет собой уникальное сочетание традиционных технологий резьбы и современных методов экспонирования. Храм – музей Цзисинь, таким образом, не только является данью уважения буддийской культуре, но и представляет собой инновационное исследование в области современной архитектуры и художественного дизайна. Существование музея обеспечивает посетителям возможность глубокого погружения в культурное наследие, а также служит ценным примером для изучения архитектурных, художественных и религиозных традиций.

Предметом данного исследования выступает звуковое содержание коммеморативной акции «Возвращение имен», в которой посредством голосового звукоизвлечения происходит ревитализация памяти о трудном прошлом советской эпохи в публичной плоскости. Автором подчеркивается, что сама перформативность акции оказывается основополагающим смысловым компонентом, качественно отличающим ритуал поминовения от пассивных форм постижения прошлого. Среди специфических свойств перформативной практики коммеморации указываются следующие: деятельное проживание воссоздаваемого прошлого, пластичность и чувствительность к контекстуальным изменениям, ритуализированная структурность и регламентированность, вовлеченность и личная ответственность участников. Целью данной работы является экспликация той роли, которую играет звук в реактуализации и сохранении коллективной памяти в рамках публичного ритуала, и вычленение особенностей аудиального медиума, влияющих на наши взаимоотношения с прошлым. Методологическая рамка исследования представлена философско-культурологическим анализом акустического материала, позволяющим рассмотреть суть звукового явления коммеморативной акции как продукта пересечения различных философских концепций в контексте преобразований социальной реальности. На основании произведенного анализа автором выделяются особенности использования звука как одного из центральных элементов практик коммеморации. Во-первых, звук в коммеморативных практиках глубоко вплетен в контекстуальные условия своего воспроизведения, в которых обнажается полнота заявляемого акцией смысла. Во-вторых, благодаря голосу как телесному инструменту звукоизвлечения, на физиологическом уровне объединяющем участников действия, коммеморативный опыт приобретает более вовлеченный характер. В-третьих, звук, сосредоточенный в голосе, произносящем имя, становится инструментом деанонимизации, дающим памяти о жертве персонифицированное аудиальное воплощение. В-четвертых, ритуализированный характер проведения акции, неотъемлемым атрибутом которого является нормированное звуковое наполнение, выступает платформой для символического приобщения к группе, разделяющей общее акустическое переживание. В-пятых, по положению звукокомплексов в публичном пространстве можно установить, какое место на социально-политической арене занимает воспроизводящая их социальная группа. В-шестых, мимолетность звука способствует подрывному потенциалу аудиального медиума, его превращению в оружие сопротивления механизмам заглушения памяти. Автор приходит к выводу о том, что звук в коммеморативной практике не просто напоминает о прошлом, а позволяет символически прожить воссоздаваемый опыт, ощутив причастность к нему через совместные публичные действия.

Предметом исследования является эстетический дискурс в работе К. Гирца "Глубокая игра", которая рассматривается в рамках и исходя из принципов разработанной исследователем специфической эпистемологии антропологического исследования. Характеризуя распространенные на острове Бали в 1950-х годах бои петухов как произведение искусства, К. Гирц создает их многоуровневое эстетическое описание. Он выделяет уровень выразительных средств, которыми становятся кровь, ставки, толпа, сами петухи, проекции статусов и фракционной борьбы; уровень главного переживания, "беспокойства", которому подчинено это многообразие; уровень, на котором петушиные бои становятся репрезентацией универсального человеческого события. Однако эти три уровня не создают единой эстетики и не позволяют сформулировать ответ на вопрос, что является здесь предметом искусства. Для ответа на вопрос о том, какую природу эстетического предлагает К. Гирц мы опираемся прежде всего на разработанное в отечественной философии разделение эстетики на классическую и неклассическую. Для анализа дискурсивных вкраплений в гирцевской интерпретации боев мы обратились к неокантианской философии, к интерпретации аристотелевского понятия мимесис, к феноменологической эстетике. Научная новизна данного исследования состоит в том, что предлагается новый путь рецепции и концептуализации интерпретативного подхода К. Гирца, который еще не был осуществлен. Несмотря на то, что проблема поэтики и эстетики самого антропологического письма, вопрос о художественности самого антропологического дискурса как объяснительной фикции считается важной, всеми признается сближение гуманитарных и художественно-литературных жанров, осваиваются новые практики письма, инструментарий поэтики и эстетики не используется. Он оказывается затенен многочисленными критическими подходами. Однако, как показывает работа К. Гирца, а также рецепция его работ первыми критиками, ввод в антропологический дискурс философской эстетики необходим. А так как рецепция осуществляется через "перевод" воспринимаемого в регистр освоенных дискурсов, то в статье предлагается обратиться к неклассической эстетике как отечественной философской разработке. Концепт нонклассики кажется полезным не только как "название", но и за счет своего содержания, улавливающего характер нонклассики не как системы, а как напряженного смыслового поля.

Статья посвящена анализу эпистолярного наследия М.В. Ломоносова. Достаточно обширный корпус писем, всесторонне изученный филологами и историками, практически не рассматривался как форма самоописания. В работе уточняется, какие роли М.В. Ломоносов стремится закрепить за собой в переписке, какие темы он включал и исключал из эпистолярного общения, как распределял интонации и риторические жесты между разными группами своих адресатов – покровителями, коллегами по Академии наук, подчинёнными. Особое внимание уделяется этикетным формулам текстов (обращениям, самоименованиям) и их зависимости от статуса адресата. Подчеркивается, что Ломоносов не только безупречно владел нормами эпистолярного этикета, но и использовал их как инструмент социального позиционирования, укрепления личного авторитета и достижения желаемых целей. Междисциплинарный подход, сочетающий методы историко-биографического анализа и социокультурной интерпретации текста, позволяет реконструировать систему эпистолярного поведения адресанта. Научная новизна работы заключается в том, что эпистолярий Ломоносова впервые интерпретируется как последовательная стратегия самопрезентации учёного-профессионала. Тот факт, что в переписке Ломоносов позиционировал себя главным образом как ученый, отодвигая на периферию иные свои роли и статусы (поэт, администратор), позволяет рассматривать его тексты в контексте становления данной профессии в России XVIII столетия. Переписка предстаёт пространством, где в наглядной форме раскрывается просветительский идеал автономии личности, основанной на разуме и индивидуальных достижениях, и одновременно обнажаются глубокие противоречия положения учёного, существующего в условиях патронажной зависимости и институциональной неопределенности. Таким образом, «эпистолярный портрет» Ломоносова показывает, каким образом в русской культуре Нового времени складывались модели и формировалась риторика самопредъявления личности.

В эпоху тотальной цифровизации, когда искусственные нейронные сети курируют наше внимание, а социальные сети функционируют как машины по производству аффектов, вопрос о том, как мы воспринимаем мир, приобретает не просто академический, а остросоциальный характер. Данная статья предлагает радикальный онтологический поворот в осмыслении цифровой эпохи, утверждая, что ключевым политическим полем XXI века становится сама структура человеческого восприятия. Через синтез концепций технической индивидуации Симондона, «фармакологии» внимания Стиглера и акторно-сетевой теории Латура мы демонстрируем, что цифровые технологии – это не просто инструменты, а активные со-архитекторы новой «перцептивной грамматики». Эта грамматика – скрытая совокупность правил и фильтров, определяющих, что может быть увидено, услышано и прочувствовано. Она производится в гибридных сетях, где алгоритмы, интерфейсы и практики пользователей сплетаются в новый режим чувственности, требующий собственной деконструкции. Новизна подхода заключается в отказе от рассмотрения технологии как нейтрального посредника. Отсюда методологический подход исследования базируется на последовательном применении трех теоретических оптик: концепции индивидуации (Симондон), акторно-сетевой теории (Латур) и фармакологического подхода (Стиглер). Такой трехуровневый метод, восходящий от онтологического обоснования через эмпирическое прослеживание к критической оценке, позволяет не просто описать, но и проблематизировать политику цифровой чувствительности во всей ее сложности. Актуальность данного исследования обусловлена беспрецедентным вызовом, который технологические платформы бросают человеческой агентности и автономии. Если Симондон предоставляет онтологический базис, понимая технику как условие возможности самой индивидуации, а Латур как метод для эмпирического прослеживания сборок, производящих реальность, то Стиглер вносит критический и политический вектор. Его анализ «пролетаризации чувствительности» под давлением индустрии внимания позволяет поставить следующий центральный вопрос. «Чьи интересы, и какие логики (экономические, политические, идеологические) кристаллизуются в этой новой перцептивной грамматике?». Таким образом, статья настаивает на том, что борьба за будущее – это борьба за саму «материю» опыта, и призывает к разработке новой «терапевтики» цифровой чувствительности, способной противостоять ее тотальной капитализации.