Protest Potential of Regional Students in Russia: Social Prerequisites

Full Text

Введение

Протестная активность российской молодежи в 2020–2021 гг. неоднократно становилась темой для обсуждения – являлась поводом как для панических высказываний о высокой протестной готовности, так и для сокрушения о политической индифферентности, инертности молодого поколения. Такая полярность оценок обусловлена «плавающей» нормативностью по отношению к этому вопросу: что считать нормальным в измерении ситуаций, дающих повод для протеста: инфантильную отстраненность и исключенность из новостной повестки, консервативное смирение, «взрослую» рефлексию, конструктивную критику в правовом поле, импульсивную реакцию на абсурдную действительность? За каждой из этих позиций стоит определенный социальный тип со своими социальными чертами, социальными стратегиями и социальным менталитетом – превалирование и конфигурация соотношения этих типов, по сути, формируют гражданское национальное пространство будущего, «топографию» национального характера.

Безусловно, страшны несанкционированные протестные акции с участием молодежи своей непредсказуемостью, агрессивностью, неуправляемостью, каталитической способностью вызывать непопулярный отклик со стороны властей, ужесточение ситуации. Страшны они и своей деформацией молодежного характера, судьбы, своими последствиями, которые, как правило, захватывают широкий круг референтных для молодого человека лиц. С другой стороны, подавление протестного мышления, протестной инициативы формирует поведенческие паттерны отстраненности, исключенности, равнодушия, безыдейности. Воспроизводство массовой безоценочности приводит к снижению критичности, что непосредственно связано с интеллектуальными потенциями.

Цель статьи – демонстрация результатов социологического исследования, проведенного Международным центром социологических исследований Белгородского государственного национального исследовательского университета в 2021 г. на массиве студенческой молодежи Белгородского региона; оценка существующего уровня и границ протестного потенциала по отношению к протестной активности; демонстрация существующих социальных предпосылок в оценках студенческой молодежи, способных актуализировать ее протестный потенциал в действие.

 Обзор литературы

Говоря об исследовательском научном базисе статьи, целесообразно разделить тематические публикации по четырем основным направлениям – предпосылки, факторы, условия, формирующие протестные характеристики в молодежной среде (методологические основы); протестный потенциал, под которым мы будем понимать критичность в оценке социальной ситуации, актуализацию предпосылок для возникновения политической активности; протестную готовность, являющуюся уровнем легитимации в молодежном сознании форм и мероприятий протеста; протестную активность, представляющую собой опыт и реальность молодежных протестных практик.

В ряде исследовательских работ, обращающих на себя внимание в исследовании предпосылок формирования протестных настроений в молодежной среде, отметим статьи, в которых проведен системный анализ молодежной субкультуры, молодежной среды, формирующей протестные настроения и протестную активность. Такие методологические основы мы находим как правило у ученых-юнологов, ведущими из которых являются Ю. А. Зубок, Т. К. Ростовская, Н. Л. Смокотина¹, О. И. Габа [1], Н. В. Проказина [2]. Не менее важны работы, посвященные сути и содержанию молодежного протеста [3–5]. Весомый вклад в изучение протестной активности молодежи вносят дискуссии о собственно молодежной рефлексии ее протестного настроения, где «суждения молодежи о протестных акциях являются не только субъективным отражением реальных протестных процессов, но и результатом конструирования их причин в индивидуальном и массовом сознании» [6, с. 104].

В научных публикациях о протестном потенциале, помимо системного анализа разных ракурсов его изучения^[2] [7], предпринимаются попытки развести понятия (потенциал, готовность и активность), найти грань перехода его в протестную практику, в том числе и с использованием конкретных кейсов [8].

Изучение протестной готовности сопряжено с замерами актуального состояния социального напряжения и обусловленных таким состоянием одобрением и выбором возможных протестных форм. Эти исследования особенно ценны в региональном значении, так как апеллируют к конкретной региональной ситуации, к региональному набору факторов напряженности. Например, Е. Б. Марин рассматривает протестное настроение студенчества Приморского края [9], Д. В. Руденкин анализирует трансформацию показателей протестного настроение молодежи после политических столкновений 2017 г. [10] и ситуацию «протестного Екатеринбурга» с позиции влияния на протестные настроения региональной молодежи [11].

Анализ протестной активности в научных работах связан с попыткой систематизации форм такой активности [12; 13], поиском концептуальной основы, выделением специфики протестной активности студенчества, обусловленной менталитетом и(или) вузовской средой [14], обозначением генерационной парадигмы [15–17].

Для социолога-«инструментальщика» очень важна возможность посмотреть на проблему с точки зрения операционализации и аналитических манипуляций с информацией. Работ, которые позволяют это сделать, не так много. Так, в статье Д. Г. Михайличенко и А. А. Фазлыева дан пример поиска индикаторов протестного потенциала молодежи [18], а Г. В. Баранова описывает методику анализа протестной активности населения (которая может быть адаптирована для молодежной аудитории) [19].

Картина протеста всегда связана с социальной ситуацией региона, однако в результатах анализа специфики молодежного протеста у всех исследователей остается много общего – уровень критичности молодежи, социальное отторжение действительности, восприятие среды, поведенческие установки и реакции. Все это становится очевидным при рассмотрении проблем протестного поведения молодежи в российских регионах³ [20].

Для сравнительного анализа мы провели теоретический поиск по аналогичной зарубежной тематике. Акценты, расставляемые научным сообществом при изучении протестного потенциала молодежи, несколько различаются. Как правило, мы находим статьи, посвященные протестам молодежи как фактора изменения общественных настроений или политической ситуации, т. е. не предпосылки, влияющие на протестное настроение, а само протестное настроение и протестная активность как предпосылки социальных изменений – вот, что вызывает интерес зарубежных ученых. Подтверждение наших выводов можно найти в статье Р. Павлика, где рассмотрено влияние протестов молодежи на политические настроения в Чили. Автор наглядно доказывает на динамике исследования протестов студенческой молодежи, что «близость к протестам студентов колледжей оказывает значительное влияние на различные политические взгляды. <…> Результаты подчеркивают важность мобилизации усилий в формировании индивидуальных политических взглядов и роль, которую социальные движения играют в процессе разработки политики» [21, p. 72]. М. Снеллинджер рассматривает молодежные протесты как переходную форму политического участия, способную привести не просто к легитимизации молодежного включения в процессы управления, но и институциализации государственной молодежной политики собственно «руками» молодежи (на примере ситуации в Непале) [22].

Для ряда ученых кейсы конкретных протестов становятся объектом исследования с позиции новых протестных форм и методов. Так, А. Ацеведо-Таразона и А. Корреа-Лугос анализируют «новые способы мобилизации и актуальность социальных сетей для решения таких проблем, как защита образования и защита окружающей среды» в Колумбии [23]. Среди нашего дискурса также встречаются исследования, где оценивается роль информационных технологий в формировании протестной готовности молодежи [17; 24].

Английские ученые Л. Данлоп, Л. Аткинсон, Д. Мак Киоун, М. Туркенбургван Дипен видят в экологических протестах образовательную функцию как с позиции правовой и политической культуры, так и с точки зрения экологического мышления: «Опираясь на фокус-группы со 121 молодым человеком (в возрасте 15–19 лет) в пяти школах и колледжах рядом с объектами, которые пережили протесты против гидроразрыва пласта в Англии и Северной Ирландии, мы обнаружили, что молодые люди хорошо осведомлены о возможностях формальной и неформальной политической жизни, участия на фоне разочарования в формальных политических процессах и различных уровней поддержки протеста. Мы считаем протесты разрушительными, вызывающими разногласия, крайностями, менее желательными, чем другие формы участия, и неэффективными для осуществления изменений, но эффективными для повышения осведомленности» [25].

В международной научной повестке чаще, чем в российской, мы встречаем анализ конкретных протестных акций, ситуаций, рассмотрение факторов, их вызвавших и последствий, к которым они привели. Это дает возможность не говорить о виртуальных характеристиках протестного настроения, а оперировать конкретными каузальными отношениями «предпосылка ‒ реакция» (мы видим это в статьях, посвященных молодежным протестам в Египте [26], в Эфиопии [27], В Италии [28], в Индии [29], в Таиланде [30]).

Установив такой разрыв в международном дискурсе, мы считаем, что для российской науки возникает потребность установить связь между существующими предпосылками, формирующими протестный потенциал и, собственно, его реализацией. В нашей работе мы постарались соединить все аспекты анализа протестного потенциала – его предпосылки, формируемые социальной средой в локальности конкретного российского региона, ту протестную готовность, которая возникает у молодежи в ответ на «сужение кольца» негативных факторов и обстоятельств и, собственно, выход протестной энергии в протестную активность во всем многообразии ее форм.

 Материалы и методы

В рамках тематики статьи в 2021 г. Международным центром социологических исследований Белгородского государственного национального исследовательского университета было проведено исследование, целью которого было определение протестного потенциала региональной студенческой молодежи посредством анализа предпосылок протестного настроения в оценке социальной ситуации. Локальным сообществом респондентов выступило студенчество Белгородской области – российского региона, отличающегося своим относительным спокойствием (в протестном плане) и благополучием. В качестве гипотезы было выдвинуто предположение о существующем социальном напряжении в студенческом сообществе, которое выражается в протестной готовности, но пока не проявляется явно в протестной активности.

В качестве материалов исследования был использован инструментарий, разработанный сотрудниками центра и апробированный в 2018 г. на студенческих выборках региона и в экспертном обсуждении (в качестве экспертов были привлечены ученые-юнологи, политологи, культурологи, сотрудники служб безопасности). Достоверность полученных в 2021 г. данных подтверждается сохранением трехгодичной территориальной тенденции.

Методом исследования был определен формализованный опрос, рекрутинг респондентов осуществлялся как посредством онлайн-обращений, так и в рамках уличного опроса (планшетные интервью). Инструментарий располагался на онлайн-платформе, что позволило вести оперативный контроль за набором запланированной выборки. Выборка, квотная по полу, возрасту, направлениям подготовки провинциальной студенческой молодежи, составила 1 557 респондентов (ошибка выборки по отношению к региональному студенческому сообществу 2,44 % при доверительной вероятности 95 %). Все респонденты были проинформированы о цели исследования и выразили готовность и согласие к сотрудничеству.

В качестве основных операционализированных показателей, заложенных в анализ данных, выступали предпосылки протестного настроения в оценке социальной ситуации; предпосылки, скрывающиеся в оценке соблюдения гражданских прав и свобод; факторы протеста, заложенные в показателях социальной защищенности; рельеф дискриминации и неравенства молодежи в получении социальных услуг.

Результаты исследования

Рассматривая протестный потенциал молодежи, мы говорим о трех составляющих. Во-первых, об уровне негативной оценки субъектами факторов социальной среды, способных вызвать неудовлетворенность и подтолкнуть к протестным действиям, во-вторых, о готовности к протестным действиям, в-третьих, о доле молодежи реально участвующих (участвовавших) в протестах. Соединение этих трех составляющих протестного потенциала позволяет нам предложить типологию протестного потенциала социальной группы – в нашем случае студенческой молодежи (табл. 1).

 

Таблица  1.  Типология протестного потенциала

Table  1.  Typology of Protest Potential

№	Типы протестного потенциала /Types of Protest Potential	Предпосылки / Prerequisites	Готовность / Readiness	Активность / Activity
1	Отсутствующий / Missing	–	–	–
2	Средовой / Environment	+	–	–
3	Сублимированный / Freeze-dried	–	+	–
4	Радикальный / Radical	–	–	+
5	Прогрессирующий / Progressive	+	+	–
6	Экспрессивный / Expressive	+	–	+
7	Оппозиционный / Opposition	–	+	+
8	Тотальный / Total	+	+	+

 

Для определения протестного потенциала социальной группы остается неразрешенным вопрос: какова нормативность каждой из составляющих протестного потенциала? Так, измерение предпосылок само по себе представляет собой модель из множества показателей и индикаторов, индексация которой весьма сложна. Можно лишь утверждать, что в случае диагностики таких предпосылок мы говорим об удовлетворенности ситуацией социальных групп, а значит можем предложить уровневую оценку – где низкий уровень удовлетворенности (от 50 до 65 %) и тем более возникновение неудовлетворительных значений – ниже 50 % ‒ уже становится поводом «засчитать» предпосылку как существующую.

Измерение готовности связано с совсем другими значениями – превышение 20 % для протестных практик будет критической величиной, а в случае «агрессивных» технологий и 10 % будет вызывать опасения. Протестная активность еще более чувствительна к малым значениям – приближение к 5 % можно считать уже источником тревоги для региона.

В рамках исследования нам удалось рассмотреть различные трактовки конкретных значений каждого показателя применительно к региональной ситуации. Объясняя протестную активность молодежи, сотрудники административных органов разного уровня, как правило, отмечают причины, связанные с субъективной социальной ситуацией (сложным экономическим положением, фрустрацией, обидой, воспитанием и т. п). Результаты, полученные в рамках нашего исследования, показали, что молодежь удовлетворена своей личной ситуацией и даже материальным положением своих семей (в той или иной степени удовлетворены этими показателями 93,3 % и 86,4 %), чего нельзя сказать об общей социальной ситуации, в том числе и о политике нашей страны, направленной на урегулирование религиозных и межнациональных вопросов и конфликтов (рис. 1).

 

 

 

 

Рис. 1. Оценка удовлетворенности студентов социальной ситуацией

Fig. 1. Assessment of studentsʼ satisfaction with the social situation

 

В той или иной степени удовлетворены справедливостью в нашем обществе только 57,3 % регионального студенчества, а число неудовлетворенных увеличивается до 34,2 %. Второе место занимает политика федеральных властей – практически четверть студентов оценивают ее негативно. На наш взгляд, это две ключевые предпосылки, формирующие общий фон протестного потенциала исходя из оценки социальной ситуации.

Вторая группа предпосылок скрыта в показателях социальной защищенности – нарушение чувства безопасности способно вытолкнуть социальную группу на протест; защита своих социальных и психологических границ, даже при потенциальной, вероятностной угрозе, становится важным фактором, формирующим протестный потенциал. Студенческая молодежь показывает рейтинг таких угроз, которые возглавляет незащищенность от мошенничества и бедности – более 30 % испытывают страх перед этими рисками. Мошенничество (34,9 %), как и преступность (26,5 %), являются перманентным риском «враждебной среды» (как правило не связанным с протестной активностью), бедность (31,9 %) – риском, вызывающим протест, обусловленный несправедливостью распределения ресурсов. Если посмотреть на следующие позиции, по которым не чувствуют себя в безопасности практически или более четверти регионального студенчества, мы увидим «страхи», порожденные «кейсами действительности» – произвол чиновников (28,5 %), риск вторжения в личную жизнь (28,0 %), произвол правоохранительных органов (25,5 %), преследование за политические убеждения (24,1 %). Все это реальное «поле будущего протеста», мы говорим о весомых предпосылках для возникновения протестного напряжения, предшествующего протестной готовности (рис. 2).

 

 

 

Рис. 2. Распределение ответов на вопрос: «На сегодняшний день чувствуете ли
Вы себя защищенным от следующих опасностей?»

Fig. 2. Distribution of answers to a question: “As of today, do you feel protected
from the following dangers?”

 

Хочется также зафиксировать один немаловажный показатель – достаточно большую группу, указавшую на незащищенность от одиночества – 24,1 %, по сути, миллениумов, «рожденных с гаджетом в руке» – и возникающий парадокс «одиночества в сети. Уязвимость нашей взрослеющей молодежи куда больше, чем нам кажется. Также обращает на себя внимание группа респондентов, фиксирующая экологические угрозы и риски оказаться недееспособными в противостоянии им – немаловажный результат экологического воспитания и экологического сознания, сформировавшегося у молодого поколения. Данная позиция также может выступать при определенных обстоятельствах как зона будущего протеста.

В проводимых научным коллективом исследованиях, посвященных социальным стратегиям молодежи, был определен наиболее значимый молодежный ориентир в рамках политических стратегий – это, безусловно, либеральная позиция (50,7 %), вторым выбором по значимости стали социал-демократические принципы (13,8 %), семантическим ядром данных политических векторов является понятие «свобода». В настоящем исследовании мы смогли определить ранги прав и свобод, заложенных в российской Конституции. Все они очень важны для студенчества, их значимость не опускается ниже 70 % выборов. Так, 90 % выборов превышает важность таких прав и свобод, как право на обучение, личную собственность, безопасность и защиту личности, труд, тайну конфиденциальной информации, равенство перед законом. В ряду условно менее важных оказались только право на эмиграцию и право на объединение в группы и союзы (рис. 3).

 

 

 

Рис. 3. Распределение ответов на вопросы: «На сколько важно для Вас строгое соблюдение следующих
прав и свобод в нашей стране?» и «Сталкивались ли Вы за последние 12 месяцев с нарушением
перечисленных прав и свобод, как Вы поступали в таких случаях и с каким результатом?»

 

Fig. 3. Distribution of answers to questions: “How important is the strict observance of the following rights
and freedoms in our country for you?” and “In the last 12 months, have you faced violation of these rights and
freedoms, how did you act in such cases and what was the outcome?”

 

Дизайн исследования позволил определить группы, столкнувшиеся с нарушением прав, и при этом разделить их на отстаивавших свои права и добившихся успеха, и тех, чьи действия по защите собственных прав оказались бесполезны. Существующие ситуации с нарушением прав и их отстаиванием коснулись не такого большого количества студентов, но все-таки чаще всего переходит через 10-процентный рубеж.

Большая часть студентов столкнулась с ситуациями нарушения свободы слова (18,5 %), права на тайну конфиденциальной информации (15,5 %), равенства перед законом (13,7 %) и безопасность и защиту личности (12,6 %). В этих же случаях мы видим наибольшее количество негативного опыта отстаивания своих прав (15,2, 12,5, 11,6, 9,4 % соответственно).

В рамках опроса была построена карта неравенства современной молодежи, которая позволяет обозначать предпосылки и риски барьеров реализации возможностей и потенциалов молодых людей и определять дополнительные предпосылки для формирования протестной готовности и активности.

В силу специфики возраста и превалирования одной из сфер (образование) все факторы дискриминации по степени своего наличия раскрываются преимущественно в сфере образования. При этом наиболее значимым фактором здесь становится пол респондентов (25,6 %), возраст (22,3 %), внешний вид (22,2 %), статус родителей (22,0 %). В системе здравоохранения карту неравенства молодежи возглавили возраст (11,1 %), здоровье (11,1 %), профессиональный статус (9,4 %). В карьерном продвижении (насколько это возможно было ответить для молодежи, которая имеет только первичный опыт трудоустройства) как значимый отмечен возраст (10,3 %), пол (9,0 %) и предыдущее образование (8,0 %) (табл. 2).

 

Таблица  2.  Карта неравенства в рефлексии студенческой молодежи

Table  2.  Map of inequality in the reflection of student youth

Факторы дискриминации / Factors of Discrimination	В системе образования / In the education system	В системе здравоохранения / In the health care system	В профессиональной деятельности и  карьерном продвижении / In professional activity and career advancement	В системе обслуживания / In the service system	При взаимодействии с правоохранительными органами / In interaction with law enforcement agencies	В системе оказания государственных и муниципальных услуг / In the system of providing state and municipal services	Ни в одной из сфер / None of the spheres
1	2	3	4	5	6	7	8
Пол / Gender	25,6	6,2	9,9	7,9	2,3	1,2	58,6
Возраст / Age	22,3	11,1	10,3	9,9	2,4	2,6	55,2
Национальность, этнос / Nationality, ethnos	20,8	7,2	6,9	6,7	2,2	1,1	63,0
Сексуальная ориентация или отношение к ней / Sexual orientation or attitudes towards it	19,8	8,8	6,7	7,2	1,9	1,4	62,2
Религия / Religion	20,0	7,9	7,3	5,9	1,4	1,4	62,4
Политические взгляды / Political views	20,2	7,6	5,9	5,8	1,7	1,5	62,8
Статус родителей / Parent status	22,0	7,6	7,6	5,8	1,5	1,6	61,3
Семейный статус, наличие или отсутствие детей / Marital status, presence or absence of children	19,6	8,8	7,0	4,4	1,6	0,9	63,7
Территория проживания / Territory of residence	19,7	8,4	6,8	5,8	2,0	1,6	62,6
Наличие нужных связей и контактов / The presence of the necessary links and contacts	20,5	7,9	6,7	5,8	2,0	1,7	61,7
Образование / Education	19,6	7,7	8,0	5,3	1,1	1,1	63,7
Профессия / Profession	18,7	9,4	6,3	4,0	1,5	1,7	62,2
Должность / Position	19,6	7,6	6,7	4,8	1,4	1,0	63,9
Здоровье / Health	19,0	11,1	5,7	4,0	1,0	1,5	63,0
Материальное состояние / Material condition	20,7	8,8	7,2	5,6	1,4	1,3	61,9
Внешний вид / Appearance	22,2	8,3	6,6	7,7	1,7	1,8	60,0
Компьютерная грамотность / Computer literacy	20,4	7,9	5,9	5,7	1,7	0,9	63,4
Биография / Biography	19,3	8,4	6,2	5,2	1,5	1,2	63,1

 

В системе обслуживания (торговля, услуги) часто используется фактор дискриминации по возрастному и половому признаку (9,9 и 7,9 %), в правоохранительных органах к этому набору добавляется национальность (2,2 %), территория проживания и наличие нужных связей (2,0 %). В сфере оказания государственных и муниципальных услуг однозначным «фаворитом» становится возраст дискриминируемых (2,6 %).

Пол как фактор дискриминации молодежи проходит чаще всего в системе образования и в профессиональной деятельности, карьерном продвижении; возраст – в системах образования, здравоохранения и карьерном продвижении; национальность, сексуальная ориентация, религия, политические взгляды, семейный статус, территория проживания, наличие нужных связей, профессия, должность, здоровье, внешний вид, биография – в образовании и здравоохранении. Две данные системы по демонстрации примеров неравенства являются ключевыми для молодежи.

Опираясь на значения столбца таблицы «Ни в одной из сфер», мы можем рассчитать дискриминационную нагрузку каждого фактора и спрогнозировать его протестный потенциал. Без дополнительных расчетов становится очевидным, что в каждом факторе от 37 до 45 % студентов «заметили» создание ситуации неравенства и дискриминации. Так, для факторов возраста это почти 45 %, для пола – 41,4 %, для внешнего вида – 40,0 %.

Таким образом, предложенная нами карта неравенства наглядно показывает, что около 40 % студентов имеют повод для протеста ввиду дискриминации, с которой они столкнулись в системе предоставления социальных услуг.

Эти и другие предпосылки формируют протестную готовность региональной молодежи. На рисунке 4 видно, что допустимость форм протеста прямо пропорциональна их «разрешенности». Однако 2021 г. (на фоне 5-летней истории замеров) показывает пиковую динамику по одобрению нелегитимных форм среди студенческой молодежи – угроза забастовкой, бойкот решения властей, пикетирование заведений, неразрешенные митинги, голодовки: от 20 до 33 % считают это возможным, 10 % – настроены воинственно, готовы в случае необходимости захватывать здания и участвовать в вооруженных столкновениях. Это очень серьезная ситуация, переводящая протестную готовность в экстремистскую. Обозначенные нами предпосылки имеют действительно серьезный резонанс в молодежном сознании и трансформируются в реальную протестную готовность. Разрешенные формы (которые в современных условиях имеют весьма неустойчивую легитимность и нормативность) поддерживаются рекордным количеством студентов.

 

 

 

Рис. 4. Распределение ответов на вопрос: «Какие формы протеста вы считаете эффективными
и допустимыми для участия, в каких участвовали сами?»

Fig. 4. Distribution of answers to a question: “What forms of protest do you consider effective and acceptable
for participation, and in which did you participate yourself?”

 

 

Протестная активность региональной молодежи также имеет высокие значения: в легитимной составляющей доходят до 16 %, в нелегитимной – превышают 2 %. Соотношение между протестной активностью и готовностью колеблется от 1/4,5 (в сборе подписей под коллективными петициями) до 1/14,7 (участие в разрешенных митингах и демонстрациях). Чем меньше разница в таком соотношении, тем больше вероятности перехода протестной готовности определенных социальных групп, поддерживающих протестную практику, в протестную активность. Можно условно разделить все практики по этой метрике на высоковероятные (до 1/5), средневероятные (до 1/10) и маловероятные (разрыв более чем 1/10) (табл. 3).

 

Таблица  3.  Вероятность трансформации протестной готовности в протестную активность студенческой молодежью

Table  3.  Probability of transformation of protest readiness into protest activity of students

Вероятность / Probability	Индекс вероятности / Probability index
Высоковероятные / Highly probable
Сбор подписей под коллективными петициями / Collecting signatures for collective petitions	1/4,5
Участие в стихийно возникающих вооруженных формированиях / Participation in spontaneously emerging armed formations	1/4,9
Средневероятные / Medium probable
Захват зданий государственных учреждений, перекрытие путей сообщения / Seizure of buildings of state institutions, blocking of communication lines	1/6,4
Маловероятные / Unlikely
Неразрешенные митинги и демонстрации / Unauthorized rallies and demonstrations	1/10,7
Разрешенные митинги и демонстрации / Permitted rallies and demonstrations	1/14,7
Голодовки протеста / Protest hunger strikes	1/16,8
Пикетирование государственных учреждений / Picketing of state institutions	1/19,6
Угроза забастовкой / Strike threat	1/27,3
Бойкот решений органов власти / Boycott of government decisions	1/32,7

 

Таким образом, мы видим некоторый гражданский парадокс – наибольшей вероятностью перехода протестной готовности в протестную активность обладают практики, крайние в своей легитимности – от разрешенных подписей под петициями до экстремистского участия в вооруженных формированиях. «Мостиком вероятности» становится также экстремистская протестная технология захвата зданий и несанкционированные протестные митинги.

 Обсуждение и заключение

Обобщив полученную информацию для определения типа протестного потенциала региональной студенческой молодежи, обозначим предпосылки для его формирования. Критическая оценка ситуации и смещения локуса с субъектной позиции на системную показывает, что треть прогрессивной молодежи имеет нормативную картину общественной справедливости, далекую от реальной ситуации.
По нашему мнению, социальная справедливость – самый сложный показатель в этом ряду оценки, быстро вызывающий «гражданскую обиду» и, как ее следствие, переходящий в протестное напряжение. Практически четверть молодежи не удовлетворены федеральной политикой. Достаточно высокая удовлетворенность своей жизнью и материальным положением семьи придают протестным настроениям революционный, привлекательный для молодежного имиджа характер, лишенный личного смысла, формирует фундамент для федеральной солидаризации молодежи.

Увеличивает протестный потенциал и чувство незащищенности от рисков, напрямую связанных с социальной несправедливостью у четверти регионального студенчества (произвол чиновников и правоохранительных органов, риск вторжения в личную жизнь, преследование за политические убеждения). Такого рода предпосылки, подкрепленные высоким фоном дискриминации в молодежной среде, создают единую систему, «питающих» друг друга индикаторов – дискриминация и социальная незащищенность усиливают чувство социальной несправедливости, которая в свою очередь формирует общее недовольство федеральной и региональной политикой.

Протестная активность региональной молодежи достаточно высока в разрешенных формах и мала в запрещенных практиках протеста. Большая часть практик имеет невысокий индекс вероятности реализации. Конечно, при отсутствии установленной нормативности сложно утверждать точно, но по этому сводному показателю стоит скорее говорить о его незначительности.

Таким образом, мы имеем дело с типом протестного потенциала, когда существуют реальные предпосылки для его развития, есть протестная готовность, но протестная активность не представлена так явно, как могла бы быть. Данный тип условно обозначен нами как «прогрессирующий» – зреющее протестное настроение, имеющее за особой обоснованное недовольство и готовность к его проявлению.

На фоне обозначенных показателей мы могли бы предположить, что такой протестный потенциал «оформлен» примерно у четверти регионального студенчества.

Итогом исследования становится подтверждение гипотезы: несмотря на видимое спокойствие, которым можно охарактеризовать ситуацию в регионе, удовлетворенность социальной ситуацией, которую демонстрирует в ответах студенческая молодежь, не высока, можно говорить о достаточном социальном напряжении, формирующим предпосылки протестного потенциала. Протестный потенциал региональной студенческой молодежи проявляется в высокой протестной готовности и подавляемой (внешними факторами и региональным менталитетом) протестной активности.

Высокая неудовлетворенность социальной справедливостью, «кейсовые страхи», обусловленные реальной политической ситуацией в России, а также диагностируемый опыт в нарушении прав и свобод и безуспешности их отстаивания – все это формирует «социальный рычаг» протестного потенциала: использование существующих практик подавления протестных настроений, воздействия на молодежное сознание, «топорность» российской пропаганды, имеющие своей целью снизить социальное напряжение, напротив, дают дополнительные кейсы, подтверждающие сформированные оценочные установки. Низкий социально-инженерный ресурс и необоснованное административное самомнение не позволяют «изобрести» действенные и прежде всего конструктивно-разумные меры по нивелированию ситуации, а предлагаемые решения работают в режиме подкрепления протестных настроений.

Существующий протестный потенциал студенчества достаточно высок и требует особого внимания социальных институтов, прежде всего института высшего образования: начиная от идеологической, концептуальной его нормативности и заканчивая предложением современных, демократических, имеющих отклик у молодежи, мер его регулирования и контроля. Современный университет, на наш взгляд, должен выработать прогрессивную модель «молодежи будущего»: свободный творческий лидер, способный нетривиально мыслить в свободном государстве, или послушный, ограниченный исполнитель в концепции «3 НЕ» (не вижу, не слышу, не говорю).

Задача вузовской общественности – во-первых, сформировать культуру протестного мышления студенческой молодежи. Во-вторых, создать поле доверия, коммуникации, где молодежь может высказывать, обсуждать свое видение. В-третьих, это не просто снятие ограничений, а стимулирование протестной активности в ее разрешенных формах, использование митингов и пикетов среди студентов как контролируемого выхода протестного напряжение, как легитимацию протестной готовности, перевод ее из разряда «запретного плода» в «практику обыденности». Все это трудный и долгий процесс, который требует не только методологической и методической основы, но и определенной команды, а также готовности организаций высшего образования посмотреть на ситуации, связанные со студенческим протестом, с другой, отличной от диктуемой внешними обстоятельствами, точки зрения.

Вклад в науку связан прежде всего с предложением ключевых индикаторов общественной оценки, влияющих на воспроизводство протестного потенциала. Важным вкладом также являются результаты, связанные с представлением об особенностях формирования и проявления протестного потенциала региональной студенческой молодежи, что органично дополняет разделы социологии молодежи, посвященные ее политической активности и социализации.

 

 

¹   Зубок Ю. А., Ростовская Т. К., Смакотина Н. Л. Молодежь и молодежная политика в современном российском обществе. М. : ИТД «ПЕРСПЕКТИВА», 2016.

² Социологический анализ протестного потенциала российской студенческой молодежи / А. А. Козлов [и др.]; под ред. А. А. Козлова. СПб., 2020. URL: https://rcsoc.spbu.ru/publikatsii/916-sotsiologicheskij-analiz-protestnogo-potentsiala-rossijskoj-studencheskoj-molodezhi.html (дата обращения: 20.07.2021).

³ Шаповалова И. С. Проявления экстремистских настроений в среде студенческой молодежи // Управление в XXI веке: сборник статей по материалам Междунар. науч.-практ. конф. Белгород, 2015. С. 164–172. URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=30018850 (дата обращения: 20.07.2021).

About the authors

Inna S. Shapovalova

Belgorod State National Research University

Author for correspondence.
Email: shapovalova@bsu.edu.ru
ORCID iD: 0000-0002-2855-8968
Scopus Author ID: 56728382600
ResearcherId: R-6955-2016

Head of the Chair of Sociology and Organization of Work with Youth, Dr.Sci. (Sociol.), Associate Professor

Russian Federation, Belgorod

Irina N. Valieva

Belgorod State National Research University

Email: valieva@bsu.edu.ru
ORCID iD: 0000-0001-5160-163X

Senior Lecturer of the Chair of Sociology and Organization of Work with Youth

Russian Federation, Belgorod

References

Supplementary files