Legal Co-creation in the Scientific Views of G. Gurvich (Philosophical and Legal Aspects)

全文:

Введение

Современное состояние миропорядка вызывает тревогу научного и практикующего юридического сообщества, по сути осмысляющего актуальность разбалансированности со-бытия в едином правовом пространстве государственных законодательствующих институтов с позициями гражданского общества. Некоторое снижение авторитетности паттернов нормативности в социальном континууме свидетельствует о нивелировании либо умалении роли и значения гражданских инициатив в правотворческом процессе, конституционно признаваемом совместным в силу его правовой природы, призванной выражать общность интересов и государства, и социальных групп, и личности. Несоблюдение баланса интересов публичной власти и общества в правотворчестве создает неблагоприятные условия для развития государственности, которые выражаются в недоверии и снижении авторитета законодательствующих институций.

Так, по данным ВЦИОМ за 2024 – начало 2025 г. уровень доверия населения к законодательным органам власти составляет около 47%, тогда как степень доверия к деятельности правоприменительных органов возросла с 56% в 2024 г. до 69% в 2025 г.2

В этом смысле статистика свидетельствует об определенных недостатках функционирования правотворческого процесса с точки зрения соблюдения баланса интересов всех участников правовых отношений.

Очевидно, что консенсуальность правовых посылов (дозволений, запретов, обязанностей, поощрений и др.) не в полной мере достигается посредством снятия полилогизма большинства участников общественных отношений. Компромисс интересов должен гарантированно признаваться государством в качестве основы социального порядка. Соответственно, базисом желаемого согласия в обществе может в идеале стать правовое сотворчество, выражаемое через консенсуальность издаваемых и реализуемых на практике нормативных установлений.

Как отмечают А. В. Малько, В. В. Трофимов и В. Ю. Самородов, «…правовое сотворчество – это высшая форма сотрудничества в правовой сфере между органами публичной власти и институтами гражданского общества, призванная согласовывать их интересы (облекаемые затем в соответствующие правовые акты), выступающая составной частью позитивной правовой жизни и одним из главных показателей степени цивилизованности, народовластия и зрелости как государства, так и социума» [1, с. 50].

Теоретические основы. Методы

Концептуализация теоретических идей социального согласия аккумулируется прежде всего в философских, социологических трудах, начиная с работ Аристотеля, Т. Гоббса, Б. Спинозы, Ш. Монтескье и позднее – представителей философии и социологии права (Э. Дюркгейм, Л. Дюги, М. Ориу, М. Вебер, Е. Эрлих, О. Холмс, Р. Паунд, Б. Кардозо, Г. Гурвич и др.). Обратим в связи с темой внимание на научное творчество Г. Гурвича (1894–1965), являющегося российско-французским философом и социологом права.

Для понимания идей и воззрений ученых методологически важным, на наш взгляд, является использование портретно-биографического метода, позволяющего проследить эволюцию их взглядов. Творческий путь нашего соотечественника Г. Гурвича в кратком извлечении из предисловия М. В. Антонова к работе «Философия и социология права: Избранные сочинения» [2] дает нам представление о поисках возможностей сочетания интересов «государственного» и «социального права» на перспективу, которым Г. Гурвич уделял значительное внимание в своих трудах.

Георгий Давидович Гурвич родился в 1894 г. в Новороссийске, получил образование в гимназиях в Ростове-на-Дону и Риге, обучался в Петроградском университете на юридическом факультете. После окончания Университета он работал в должности приват-доцента кафедры философии права. В постреволюционный период в 1920 г. Г. Гурвич эмигрировал в Прагу, где трудился на юридическом факультете Русского института совместно с П. И. Новгородским, Н. Н. Алексеевым, Б. П. Вышеслацевым и др. Размышления о судьбе России и правовом укладе нового «пролетарского права» сподвигли Г. Гурвича на обоснование авторской теории социологии права, в которой не только индивид, но и группа индивидов – как «микрокосм общества» на глубинном уровне их социальных взаимодействий – становятся участниками рождения и дальнейшего развития социального права, находящегося в зависимости от государства и формируемых им юридических конструкций, а также являющегося относительно самостоятельным феноменом в силу ряда объясняемых автором гипотез и предположений.

В 1925 году Г. Гурвич переезжает в Германию, одновременно читая лекции во Франции, где в 1932 г. защищает докторскую диссертацию «Идея социального права». Социально-философские и философско-правовые воззрения Гурвича представляют собой синтез субъективного идеализма (И. Фихте), феноменологии (Э. Гуссерль), исторического материализма (К. Маркс), витализма (А. Бергсон), психологизма (Л. И. Петражицкий) и др., что в целом создает довольно целостную методологическую основу его авторского видения образа права в социальной реальности.

Социологизм и методология Г. Гурвича формируются под влиянием «гиперэмпирической диалектики» (гиперэмпирический реализм), где общество и личность неразделимы, а социальная интеграция и социальное со-творчество с государственным нормотворчеством предлагается изучать на эмпирическом уровне абсолютной ценности.

Следует пояснить, что философская интерпретация термина «сотворчество» в раздельном написании нами с грамматической приставкой «со» не случайна. Философское отражение в текстах категорий «со-бытие» «со-творчество» и др. направляет исследователя в контекст онтологических переплетений взаимосвязей социального и индивидуального, в ретро- и проспекции объяснений. Всевозможные формы человеческого познания, в том числе через особенности предметности философии, дают наиболее полное, как видится, осознание «субъект-субъектного» методологического подхода. Последний ставит в равное, согласованное положение носителей правотворческих функций – государство, гражданское общество и личность – как обладателей равных возможностей в процессуальности нормотворчества. Поскольку в сферу современного социально-гуманитарного познания непременно должен быть включен Человек («Человек – центр методологии», по Л. Фейербаху), то от его присутствия и со-участия в правотворчестве, пусть как представителя гражданского со-общества, отказаться не представляется возможным. Собственно и само правотворчество, включающее в себя «отображение коллективного», суть объединение множества акторов – субъектов, а не репрезентация модели «субъект правотворчества» (законодательные органы власти) и «объект воздействия» (хотя императивный метод правового регулирования это и постулирует). Здесь речь идет не о целеполагании правоприменения, а о самом правотворчестве, участие в котором и смыслы которого апеллируют к коллективному разуму, в том числе правосознанию и правовой культуре «созидателей» законов, которые корреспондируют в зоны интересы и потребности государства, всего общества и каждого человека.

Правоприменитель лишь исполняет то, что ему предписано в соответствии с реализацией принципа законности. Как отмечает В. Н. Корнев, анализируя постулаты кантианства, «юрист-законник ищет законы, гарантирующие мое и твое (когда он действует – как надлежит – в качестве должностного лица правительства), не в своем разуме, а в обнародованном и утвержденном властями своде законов… В самом деле, только повеления указывают, что соответствует праву, и вопрос о том, соответствуют ли праву сами повеления, юрист должен отвергнуть как нелепый» [3, с. 15]. И, как следует из цитируемого высказывания, именно «повелевания власти» есть право, а его аутентичность с интересами личности и общества можно назвать, к сожалению, второстепенным, факультативным вопросом.

Вместе с тем «предметом научного анализа при изучении общества является не “кодекс” законов или закономерности общественной жизни… не идеальные ценности, не откровение, а каждая конкретно взятая социальная целостность в процессе ее развития и соответствующие социальные факты…» [2, с. 17], – отмечает Г. Гурвич. Данная познавательная модель позволяет автору «…создать грандиозную сложно структурированную концепцию общества как динамичное, постоянно изменяющееся единство исторической, культурной, правовой, психологической и иных видов действительности» [2, с. 21]. «Используя категорию “тотальность”, Гурвич говорит о единстве общества и индивида, “единого” и “многого” в социальной жизни как о духовной, творческой целостности» [2, с. 22], где согласованность и порядок общественной жизни исходят из психологического единства. Формы социабельности (способ связывания с Целым и посредством самого Целого) при наибольшем их взаимовлиянии образуют единство «Мы» – народа, нации, государства. Здесь ключевыми являются понятия «общение», «коммуникация», «сотрудничество», которые, в том числе, ведут к эволюции правотворчества. Последнее создается совместно, в целостности взаимосвязей государства, гражданского общества, личности.

Безусловно, краткие извлечения из библиографического очерка М. В. Антонова не могут дать полного представления о фундаментальном научном творчестве Г. Гурвича в сфере обоснования и аргументации выстраиваемого автором «социального права», тем более в различении его и «государственного права». В то же самое время многообразие идей Г. Гурвича о ценностной, духовно-нравственной, психологической и особенно коммуникативной обусловленности социального права в диапазонах нашего предмета исследования (правового сотворчества как магистрального направления понимания важности со-участия и со-бытия социума и государства в правотворческом процессе) придает самому праву характер и смыслы общепризнанного и всенародного феномена. Последнее не архаизм, не идеологический концепт или популистский лозунг: это единственно верный путь к уважению и признанию законотворческой деятельности, олицетворяющей право со Справедливостью и Правдой.

Результаты исследования

Именно категория «признание» в научных изысканиях Г. Гурвича как понимаемый автором источник права привлекла наше внимание наряду с иными понятийно-категориальными конструкциями, объясняющими смысл социального права. «Чистое и независимое, неорганизованное социальное право», основанное на девяти формальных источниках: «…1) обычай (общий и частный); 2) соглашение (нормативный договор); 3) автономный статут; 4) практика негосударственных судебных органов; 5) практика внесудебных органов; 6) доктрина; 7) прецедент; 8) социальная декларация; 9) признание» [2, с. 173], напрямую конкурирует с законодательством государства, поясняет автор.

Признание права не следует отождествлять с видами естественного права, скорее, это постулированный нравственный принцип позитивного права, один из «…важных секторов позитивного права (“формального” или “интуитивного”), рассматриваемых как существующая в действительности правовая реалия» [2, с. 182], и в целом – «социальное право» как «право интеграции» [2, с. 186] в процессе реализации правовых ценностей, одной из которых является феномен признания права человеческим сообществом.

Однако «…государство является единственным “нормативным фактом” в силу своей мнимой способности эксклюзивно представлять всеобщий интерес…» [2, с. 174], – подчеркивает Г. Гурвич. «…Государство не может: 1) быть поставлено над правом (империалистская теория); 2) не может быть отождествлено с правом (Кельзен); 3) не расценивается как независимый от права элемент (Гирке); 4) не рассматривается в качестве внешнего по отношению к праву элемента; 5) наконец, не понимается как “частично пересекающееся” с правом явление, поскольку даже автократическое государство основано на праве» [2, с. 175–176].

Государственное право, «право субординирующее» и чистое, независимое социальное право, конечно, пересекаются, но «расходятся» зачастую как раз таки в силу несовпадения интересов и потребностей государства, общества и личности, а стало быть, и в связи с нивелированием процедур со-творчества. Интересными представляются размышления Г. Гурвича о прецедентном праве и нормотворческой деятельности судебных органов с точки зрения их соотносимости с представлением интересов общества или государства, не всегда учитывающих и то и другое.

Анализируя идеи и воззрения научной школы юридического позитивизма в англосаксонской правовой системе, Г. Гурвич подробно исследует аналитическую юриспруденцию, в частности, американских ученых, утверждавших, что право зависит в большей степени от судебной практики, чем от волеизъявления государства (Р. Паунд). Суть этой модели изменяется в зависимости от признания прецедентного права, обычного или статутного, или же преобладания «свободных судебных решений» (О. Холмс), а также доминирования в судебной деятельности социальных кодексов (правил), возникающих непосредственно из социальной реальности (Р. Макивер, Б. Кардозо). Но ключевым вопросом в рассуждениях Г. Гурвича становится репрезентация следующей проблемы: «…рассматриваются ли суды как государственные органы или же как учреждения “национального сообщества”, а более точно – глобального спонтанного сообщества, являющегося основой как для государства, так и для других групп» [2, с. 570] (курсив наш. – Р. С., Г. С.). Соответственно, нормотворчество судей как акт индивидуального волеизъявления государственного служащего становится, по мнению Г. Гурвича, в один категориальный ряд с государством.

Аналогично и в логическом нормативизме, далее рассуждает Г. Гурвич, право – не что иное, как «чистая норма», изучаемая при помощи только формального и нормативного методов изучения, тогда как «…любой другой метод оказывается разрушительным для самого объекта исследования» [2, с. 570]. Это, соответственно, возводит основную норму на пьедестал квинтэссенции, подменяя между тем сакральную сущность государства и отдаляя от нее основную норму, а также их вместе – от их социальной обусловленности общественных интересов.

Контраргументы Г. Гурвича аналитической юриспруденции, юридическому позитивизму и логическому нормативизму убедительны. «Наивный догматизм» и «бесплодие» подобных рассуждений, пишет Г. Гурвич, «…находятся в порочном круге… с одной стороны, государство предполагает право, единственным источником которого оно и является, а с другой стороны, государство является одним из секторов той социальной жизни, над которой оно призвано возвышаться» [2, с. 571]. Реальное и непосредственное действующее, «гибкое» и динамично развивающееся право неотделимо от своей социальной сущности, оно «…в определенной степени всегда находится в борьбе против существующих кодексов… право есть способ управления сложным социальным механизмом (М. Радин)» [2, с. 573], но в духовно-нравственном смысле «человеколюбие», гуманизм и милосердие более относятся к социальному, нежели государственному праву, считает Гурвич.

Методологический упрек Г. Гурвича относительно научных исследований догмы права как «искусства», предназначенного для практического целеполагания, понятен. «Правоведы имеют врожденную склонность к догматизму и консерватизму, к отождествлению относительных приемов юридической техники с вечной идеей, Логосом права… Гипертрофия понятийного аппарата… приводит к “мумификации” категорий и понятий, следствием чего становятся замедленность и немалые трудности в приспособлении юриспруденции… к новой живой правовой действительности…» [2, с. 575], и только «…социология права, с одной стороны, и философия права – с другой, есть две теоретические дисциплины, которые должны составлять основание юриспруденции…» [2, с. 574]. Именно эти дисциплины могут быть «по-настоящему» теоретическими, уверяет Г. Гурвич. В то же время справедливым будет отметить недостаточное внимание научного юридического сообщества к проблемам целеполагания в связи с отсутствием целеполагания в праве (материальном и процессуальном).

Как подчеркивает Э. Е. Исаев, «абсолютное большинство действующих российских кодифицированных актов (18 из 20) имеют пробелы в части определения целей и задач юридического процесса, что не соответствует требованиям юридической техники к конструированию нормативно-правового акта, его терминологической и логической строгости, четкости и ясности формулировок» [4, с. 10]. Думается, такое положение не может считаться удовлетворительным ни для сферы исследования теоретического правоведения, ни для догмы права. В полной мере это следует адресовать и к деятельности правоприменителей, которая не должна осуществляться без опоры на ясно и понятно сформулированные в законе цели.

Обсуждение и заключение

Догма права, будучи экзегезой (систематизацией и интерпретацией) позитивного права, не утруждает себя поиском критериев, принципов, смыслов и целей права, тем более аргументацией важности и целесообразности признания и одобрения законодательных посылов. Это, по Г. Гурвичу, удел теоретических дисциплин – философии и социологии права. Проблематичность со-трудничества этих трех дисциплин – предмет известного соперничества за доминирование в правоведении, по мнению многих ученых-юристов. Между тем право как «верование» (Э. Леви), как результат коллективного труда солидаризированного гражданского общества с идеологическим контентом государственных велений, содержащихся в норме, через «признание», «осознание» и «принятие», по существу есть особая правовая реальность, которая атемпоральна и морально-нравственно неизменчива. Априорная ценность «признания права» символична, реализуема только в процессе со-творчества, место которого в иерархической структуре источников права должно устойчиво приоритизироваться. Для этого процедуры представительства гражданского общества в правотворческом процессе, прежде всего в части предложения и выдвижения законодательных инициатив, обсуждений законопроектов, проведений референдумов и др., должны масштабироваться с учетом их целесообразности и исключительной важности феномена правового со-творчества. Предопределение «признание права» заключается в архитектонике, в том числе тех моделей поведения граждан, которые выстраиваются с осознанием и принятием на себя той социально-правовой ответственности, которая постижима при со-участии тем или иным образом в правотворчестве. Непризнание этой идеи может негативно отразиться на состоянии общих взаимодействий гражданского общества и государства, культуре и цивилизационном развитии государственности.

Философия и социология права Г. Гурвича, косвенно затрагивая проблемы социального психологизма, бихевиоризма и т. д., проявляют неподдельный интерес к социально-правовой действительности, сопровождающей практическую деятельность, витальную, ментальную и духовные сферы жизни человека. Именно духовно-нравственными, ценностными основаниями правотворчества, как отмечено, Гурвич определяет «признание права» в сотворчестве государственных и гражданских институций, разворачивая данную проблематику в континуум междисциплинарности.

В этой связи хотелось бы подчеркнуть, что проблема правового сотворчества, безусловно, выходит за пределы сугубо научного интереса юриспруденции. Постижение сущности искомой объектно-предметной сферы «…предполагает познание генезиса онтологического и аксиологического компонентов права в системе ценностных координат философии права… Для познания природы и сущности права необходимо “выйти за пределы” формально-правовых категорий в область метафизики» [5, с. 301].

Современные правовые научные исследования в поисках философских объяснений исключительной важности совместности творчества (сотворчества), коммуницирования в государственно-правовом диапазоне общественных отношений обращены к экзистенциалогии права. По сути, непризнание правовых установлений, отчуждение, недопонимание и неприятие отдельных правил поведения, создаваемых вне взаимосвязанности с единичными и коллективными носителями правосознания, приводят к негативным, как уже отмечалось, последствиям. Индивидуальное правосознание, не репрезентирующее себя с онтологическим, духовно-нравственным, метафизическим содержанием правового универсума, находится в состоянии сомнения и недоверия, неопределенности и «пограничья» с символическим Целым правообразования и правотворчества. Правовая маргинальность чаще всего инициирует индифферентность и отрицание ценностных аспектов «несогласованного правотворчества» с личностными правовыми убеждениями. Будучи вне со-участия и со-бытия с процессами со-творчества в так называемом родовом нормоустановлении, человек становится «свободным» от ответственности в силу непонимания и непризнания ее целеполагания и ценностей.

Интересными представляются рассуждения П. П. Ланга в монографическом исследовании «Экзистенция правосудия» (М., 2025), под которой понимается «…свойство, вследствие которого правосудие становится одним из механизмов экзистенциальной коммуникации, получает право делать вывод в отношении как конкретного индивида, так и глобальных проблем межличностного взаимодействия в пределах конкретного общества» [6, с. 6]. П. П. Ланг, следуя концепту К. Ясперса «о соединении разума и экзистенции в высшей форме коммуникаций» (какой представляется со-творчество. – Р. С., Г. С.), придает ценностные паттерны деятельности судьи, участвующего в аксиологической трансформации «суда из инструмента судебной власти в гарантию общественной стабильности» [6, с. 7]. Глубокий анализ автором исторических причин коллегиального правосудия «как концептуальной формы» правотворчества соединяет целевую результативность коммуницирования законодательных, судейских органов власти с личностью и гражданским обществом как равноценных субъектов «признания права».

Таким образом, правовое со-творчество можно трактовать как междисциплинарную сферу социогуманитарных исследований, объясняющих интегральную, коммуникативную сущность процессов правотворчества в синергии признания их таковыми личностью, обществом, законодательной и судебной властью, вариативность ценностей которой надлежит доктринально изучать для управления динамично проистекающими процессами изменения общественных отношений, регулируемых правом.

作者简介

Raviya Stepanenko

Kazan (Volga Region) Federal University; University of Management “TISBI”

编辑信件的主要联系方式.
Email: stepanenkorf@yandex.ru

Dr. Sci. (Law), Professor, Professor at the Theory and History of State and Law Department

俄罗斯联邦, 18 Kremlеvskaya St., Kazan; 13 Mushtari St., Kazan

German Stepanenko

Kazan (Volga Region) Federal University

Email: German.Stepanenko@kpfu.ru

Cand. Sci. (Philosophy), Associate Professor, Associate Professor at the Social Philosophy Department

俄罗斯联邦, 18 Kremlеvskaya St., Kazan

参考

补充文件