Юридическая деконструкция террористического акта на примере стрельбы в мечетях Крайстчерча

Аннотация

 Статья посвящена юридическому анализу террористического акта в мечетях Крайстчерча (2019 г.) как проявления современного праворадикального терроризма. Целью исследования является деконструкция указанного события с точки зрения уголовного права, включая особенности квалификации, содержания мотивов поведения лица, а также роль информационно-телекоммуникационных технологий в совершении указанного преступления. Рассмотрены доктринальные подходы к определению терроризма и особенности квалификации деяний «одиноких акторов». Обозначены проблемы правового реагирования на акты терроризма и особенности противодействия таким деяниям.

Полный текст

Феномен терроризма, давно перешагнувший национальные границы и имеющий глобальный характер [1, c. 135], остается одной из наиболее острых угроз международной и национальной безопасности. Динамичная трансформация форм, методов и идеологических оснований терроризма ставит перед мировым сообществом и отдельными государствами все новые, более сложные вызовы, требующие адекватного и своевременного реагирования. Современный этап развития общества характеризуется не только сохранением активности традиционных террористических организаций, но и появлением лиц, использующих все более совершенные технологии для достижения своих преступных целей, что подчеркивает неослабевающую актуальность научных исследований в данной области [1, c. 136]. Особую тревогу в последние годы вызывает рост праворадикального терроризма, зачастую подпитываемого идеологиями превосходства и ненависти, распространяемыми через глобальные информационные сети.

Трагические события в Крайстчерче (Новая Зеландия) в марте 2019 г., когда в результате вооруженного нападения на две мечети погибли десятки людей, стали не просто очередным ужасающим проявлением насилия, но и своего рода маркером современных тенденций в террористической деятельности. Этот акт, совершенный «одиноким актором», открыто декларировавшим свои праворадикальные взгляды, и транслировавшийся в прямом эфире в социальных сетях, высветил целый комплекс проблем: от особенностей квалификации подобных деяний до эффективности предупредительных мер в информационно-телекоммуникационной сети «Интернет». Юридическая деконструкция данной ситуации представляется чрезвычайно значимой, поскольку позволяет не только глубже понять природу и специфику современного терроризма, но и выявить пробелы в национальном и международном праве, а также в правоприменительной практике противодействия ему. Как справедливо отмечают исследователи, анализ конкретных деяний является неотъемлемой частью совершенствования стратегий борьбы с террором [2, c. 69].

Определение сущности терроризма и юридическая квалификация деяний, подпадающих под это понятие, представляют собой одну из наиболее сложных и дискуссионных проблем как в отечественной, так и в зарубежной юриспруденции. В российской правовой доктрине и законодательстве понятия «терроризм» и «террористический акт» получили достаточно развернутое нормативное закрепление в Федеральном законе «О противодействии терроризму»⁴⁷ и Уголовном кодексе Российской Федерации. Несмотря на это, в научной среде продолжаются дискуссии относительно правовой природы и сущности терроризма. Так, Д. А. Ковлагина отмечает, что терроризм представляет собой «идеологию насилия и практику воздействия», направленные на устрашение населения с целью влияния на политические решения, дестабилизации общественной деятельности и внушения страха как основного инструмента достижения целей [3, c. 137]. Ключевыми признаками терроризма, выделяемыми исследователями и законодателем, являются: применение или угроза применения насилия, публичный характер деяния, цель устрашения населения и/или оказания воздействия на органы власти или международные организации.

В. В. Устинов подчеркивает, что вопрос о мотивах террористических деяний является дискуссионным, поскольку такие акты могут быть совершены не только в политических, но и в религиозных или социальных целях, что делает их не менее общественно опасными [4, c. 9]. Споры вызывает также содержание понятия «иные действия, устрашающие население», что в каждом случае требует тщательного толкования.

На международном уровне, несмотря на многочисленные усилия, до сих пор не выработано единого, универсального определения терроризма. Тем не менее существует значительное количество международных конвенций⁴⁸ и резолюций ООН, направленных на борьбу с отдельными проявлениями терроризма (так называемый «секторальный» подход).

Трагедия в Крайстчерче 15 марта 2019 г. стала одним из самых жестоких и медийно освещенных террористических актов последних лет, осуществленных сторонником праворадикальной идеологии. В пятницу, 15 марта 2019 г., Брентон Таррант, 28-летний гражданин Австралии, вооруженный полуавтоматическим оружием, совершил нападения на две мечети – Аль-Нур и Исламский центр Линвуд – в городе Крайстчерч, Новая Зеландия. В результате его действий погиб 51 человек, еще десятки получили ранения. Преступник вел прямую трансляцию нападения на мечеть Аль-Нур в социальной сети, что многократно усилило психологический эффект от теракта и способствовало вирусному распространению видеозаписи.

Правоохранительные органы Новой Зеландии оперативно отреагировали на произошедшее. Брентон Таррант был арестован и предстал перед судом. Ему были предъявлены обвинения в совершении террористического акта, 51 убийстве и 40 покушениях на убийство. В августе 2020 г. он был приговорен к пожизненному заключению без права на условно-досрочное освобождение – это первый подобный приговор в истории Новой Зеландии. Суд квалифицировал его действия как совершение террористического акта, признав наличие умысла на устрашение населения и воздействие на правительство с использованием насилия для продвижения определенной идеологии⁴⁹.

С точки зрения международного права деяния Тарранта содержат все признаки террористического акта, определенные в большинстве международных конвенций и резолюций ООН, направленных на борьбу с терроризмом. Кроме того, цели совершения преступления – устрашение населения и воздействие на правительство для продвижения определенной идеологии – напрямую соотносятся с целями преступления, указанными в диспозиции ст. 205 УК РФ «Террористический акт». И сам характер действий Тарранта (массовое убийство людей, публичность, стремление к максимальному резонансу) соответствует объективной стороне террористического акта, как она трактуется и в российском уголовном праве: «...совершение... иных действий, устрашающих население и создающих опасность гибели человека... в целях дестабилизации деятельности органов власти... либо воздействия на принятие ими решений...». Таким образом, несмотря на различия в конкретных формулировках национальных законодательств, понимание террористического акта как общественно опасного деяния, направленного на подрыв основ безопасности государства и устрашение населения, является общим для большинства правовых систем, а также для международного права.

Исследуемое нами преступление представляет особый научный интерес в силу того, что, во-первых, Брентон Таррант являлся представителем нового поколения так называемых «террористов-одиночек». Во-вторых, беспрецедентная публичность, достигнутая путем прямой трансляции массового убийства в сети «Интернет», не только многократно усилила устрашающий эффект, но и обозначила новую тактику использования цифровых платформ террористами для распространения идеологии ненависти. Эти аспекты требуют изучения и рассмотрения, поскольку они прямо влияют как на юридическую оценку содеянного, так и на выработку адекватных мер предупреждения и профилактики таких деяний.

«Манифест» Брентона Тарранта является ключевым документом для понимания мотивов его преступления. В нем он открыто заявляет о своей приверженности идеям превосходства людей с определенным цветом кожи, теории «великого замещения», а также выражает ненависть к мусульманам и иммигрантам. Его действия были направлены не просто на убийство людей, а на символическую атаку против исламского сообщества, на провокацию насилия, дестабилизирующего западное общество. В. Е. Петрищев, характеризуя этнорелигиозный терроризм, приходит к выводу о том, что формирование движений экстремистского характера, распространение в массовом общественном сознании стереотипов допустимости противоправного поведения, применения насильственных методов при защите социальных, политических, государственных, общественных, групповых и личных интересов являются признаками расширения социального охвата террористической деятельности [5, c. 223–224].

Рассмотренный нами мотив тесно переплетается с более широкой идеологической установкой праворадикального экстремизма. Ученые указывают, что праворадикальные группировки совершают террористические акты против представителей иных рас и национальностей, руководствуясь идеологией исключительности белой расы и русской нации, с целью призыва к «Белой революции» [6, c. 222]. Действия Тарранта полностью укладываются в эту характеристику. Он намеревался не только лишить жизни, но и запугать целую группу населения, спровоцировать более масштабный конфликт на идеологической почве, что соотносится с целями террористического акта, определенными как в российском, так и в международном праве.

В Российской Федерации проблема противодействия терроризму, включая его проявления со стороны «одиноких акторов», также стоит чрезвычайно остро, что отражено в стратегиях национальной безопасности. На наш взгляд, эффективные меры предупреждения и воздействия на таких террористов должны носить комплексный характер и включать совершенствование деятельности, направленной на раннее выявление лиц, имеющих террористические намерения, включая мониторинг интернет-пространства и анализ поведения, активную работу по дерадикализации, особенно в молодежной среде, которая, как показывает практика, наиболее уязвима для экстремистских идеологий [7, c. 201], а также развитие международного сотрудничества по обмену информацией при выявлении и нейтрализации «террористов-одиночек», обеспечение неотвратимости уголовной ответственности за совершение террористических актов.

Теракт в Крайстчерче продемонстрировал особенную роль сети «Интернет» в совершении террористических актов и распространении терроризма как идеологии.

Во-первых, сеть «Интернет» стала пространством для радикализации Тарранта. В своем «манифесте» он упоминал различные онлайн-форумы и платформы, откуда он брал экстремистские идеи. Этот аспект подчеркивается многими исследователями. Например, О. С. Игошин указывает на высокую эффективность использования сети «Интернет» для вербовки новых членов террористических организаций [8, c. 14].

Во-вторых, информационно-телекоммуникационные технологии использовались для подготовки и планирования атаки, а также для прямой трансляции теракта. Это было сделано с расчетом на максимальный психологический эффект, вирусное распространение контента, «прославление» деяния в определенных кругах. Как отмечают Б. Хоффман и другие эксперты, террористы всегда стремились к «театру жестокости» и современные технологии предоставляют им для этого беспрецедентные возможности [9, c. 248].

В Российской Федерации проблематика использования сети «Интернет» в террористических и экстремистских целях также находится в фокусе пристального внимания государственных органов и научного сообщества. Российское законодательство, в частности федеральные законы «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» ⁵⁰ и «О противодействии экстремистской деятельности», предусматривают механизмы блокировки ресурсов, содержащих противоправный контент, включая призывы к терроризму и материалы, его оправдывающие⁵¹. З. Л. Шхагапсоев справедливо указывает на необходимость постоянного совершенствования как правовых, так и технических средств противодействия информационной экспансии террористических идеологий [10, c. 181–182]. Однако, как показывает практика, одних лишь запретительных мер недостаточно для эффективного решения проблемы.

На наш взгляд, эффективное противодействие использованию сети «Интернет» в террористических целях требует реализации следующих мер.

1. Совершенствование технологий автоматического выявления и блокировки контента, который содержит изображения или видео террористических актов, что требует тесного сотрудничества между государственными органами, IT-компаниями, провайдерами интернет-услуг и владельцами социальных платформ, в том числе на международном уровне для оперативного реагирования на транснациональные угрозы.
2. Формирование у граждан, особенно у молодежи, навыков критического восприятия информации в интернете, способности распознавать манипулятивные техники и пропаганду террористических и экстремистских идеологий.
3. Создание и продвижение в сети «Интернет» качественного и позитивного контента, направленного на утверждение гуманистических ценностей, межкультурного диалога, неприятия насилия и экстремизма, привлекательного и доступного для различных целевых аудиторий.
4. Создание и поддержка доступных онлайн- и офлайн-сервисов для лиц, подвергшихся радикализации или находящихся в группе риска, а также для их близких с целью оказания психологической помощи.

Таким образом, анализ террористического акта, совершенного в Крайстчерче, показывает, что современный праворадикальный терроризм, совершаемый «одинокими акторами», представляет собой актуальную угрозу, характеризующуюся сильной идеологической мотивированностью, использованием цифровых технологий на всех этапах преступной деятельности – от радикализации определенных групп населения до медийного освещения самого акта насилия. Это требует комплексного подхода к противодействию таким актам, сочетающего как традиционные правоохранительные меры, так и новые способы, учитывающие распространенность информационно-телекоммуникационных технологий.

Трагедия в Крайстчерче и рост праворадикального экстремизма в мире диктуют необходимость совершенствования как национального законодательства, так и механизмов международного сотрудничества.

На национальном уровне это может включать следующие направления деятельности:

– гармонизацию законодательств различных государств;

– исследование и определение на уровне закона или правоприменительной практики признаков праворадикального экстремизма (например, путем включения в разъяснения Пленума Верховного Суда Российской Федерации указаний на теории «великого замещения», расового превосходства или иные формы ксенофобии);

– изучение действий «одиноких акторов», их мотивов и целей.

Кроме того, возникает необходимость в усилении ответственности за пропаганду терроризма в сети «Интернет», а также в криминализации новых форм оправдания и пропаганды идеологии насилия, совершенствовании механизмов выявления и профилактики радикализации групп населения (в том числе с использованием информационно-телекоммуникационной сети «Интернет»). Особую роль играют меры, направленные на дальнейшее совершенствование государственного контроля в сфере оборота оружия.

С нашей точки зрения, на международном уровне крайне важно активизировать усилия по выработке универсального определения терроризма, которое включало бы и его праворадикальные проявления, а также предпринимать шаги по укреплению сотрудничества между правоохранительными органами и спецслужбами разных стран по обмену информацией о лицах и группах, причастных к праворадикальному экстремизму и терроризму. Необходимо также разработать международные стандарты и механизмы для борьбы с распространением террористического и экстремистского контента в интернете, проводить совместные научные исследования и обмен опытом при изучении феномена праворадикального терроризма, его причин, проявлений, а также мер противодействия таким проявлениям.