Contemporary Russian village: current problems and their reflection in agrarian sociology

Full Text

Прошло 30 лет жизни российского села/деревни в режиме возможностей и ограничений пореформенного периода (после либеральных реформ конца ХХ в.). Судьба существования деревни как специфического расселения людей и места создания агропродукта обсуждается во всех слоях современного российского общества. Переселившиеся в город сельчане, посещая заросшие бурьяном дворы, брошенные дома и могилы предков, скорбят о прошлой колхозной реальности, воспринимаемой ретроспективно как «потерянный рай». Пессимистически оценивают будущее деревни и многие ученые – эконом-географы, социологи и психологи. В то же время есть те, кто признает неизбежность исчезновения отдаленной глубинки, считает перспективным сосредоточение сельских поселений только в зоне влияния городов, в их ближайшей и средней периферии. Именно такое расселение присуще многим странам, где огромные площади остаются незаселенными, невозделанными и нетронутыми аграрными технологиями. Тем не менее на ближайшую перспективу считается наиболее актуальным максимально возможное замедление «негативных явлений» в сельской местности, сохранение того, что еще содержит резервы жизнестойкости. Именно с этих позиций следует определять востребованность исследований аграрной социологии.

Социологические наблюдения показывают, что весь пореформенный период экономические аспекты сельских реалий занимали главное место в публикациях и на разных дискурсивных площадках. Это функционально отвечает предназначению аграрного сектора. Однако экономические успехи нередко достигаются за счет перенапряжения человеческих ресурсов, так что многие стороны жизнеустройства российских сельчан-работников содержат противоречия. Рассмотрим эти вопросы.

Социально-экономическая динамика аграрного сектора. Эксперты отмечают признаки деформации демографической структуры сельского населения России: за 2000– 2022 гг. его численность уменьшилась на почти 2,8 млн (на 7,1%), при этом удельный вес лиц моложе трудоспособного возраста в структуре сельского населения сократился на 3,3 п. п. (с 23,0% в 2000 г. до 19,7% в 2022 г.), доля лиц в трудоспособном возрасте выросла благодаря пенсионной реформе на 0,9% (с 54,2 до 55,1% соответственно), а лиц старше трудоспособного возраста – на 2,3 п. п. (с 22,9 до 25,2%). Исследователи говорят о «демографическом старении сельских территорий России», главными причинами которого являются спад рождаемости, миграция молодого населения в города для получения профессионального образования и поиска работы, а также рост продолжительности жизни [Блинова, 2021].

Весь пореформенный период уровень доходов сельского населения оставался более низким по сравнению с городом, при этом 1/5 сельских жителей России стабильно относится к категории бедных (с доходами ниже величины прожиточного минимума – 20,0% на селе при 11,2% в городе) [Серова и др., 2021]. На селе почти вдвое выше уровень безработицы по сравнению с городом (8,0 и 4,3% соответственно), однако даже наличие оплачиваемой занятости не гарантирует высоких доходов – около 16,6% работающих сельчан относятся к бедным [Ушачев и др., 2021]. Среднемесячная номинальная заработная плата в сельском хозяйстве, несмотря на рост с 2010 по 2022 гг. (с 10 668 до 46 777 рублей), в 2022 г. составляла лишь 60–65% средней по экономике, а среднедушевые располагаемые доходы сельских домохозяйств, несмотря на дополнительный труд в личном подсобном хозяйстве, – 63,8% от городского уровня.

Исследователи разной специализации говорят о специфической социально-экономической ситуации на селе в связи с деятельностью сверхкрупных хозяйственных структур (агрохолдингов). В ходе аграрной реформы из-за отсутствия средств для перехода на новую парадигму развития к началу 2000-х гг. у бывших колхозников осталось только 26,5% уставного капитала сельскохозяйственных организаций [Узун, 2004]. В их массовом сознании распространилась идея «продать» свое хозяйство успешной компании или предпринимателю, что сельчане массово и делали, положив начало формированию агрохолдингов в России [Калугина, Фадеева, 2009: 115]. В пореформенный период сформировались представления, что существенные результаты в АПК более всего зависят от эффективного функционирования крупных корпораций. Действительно, в 200 крупных агрохолдингах, составляющих менее 1% от всех сельхозорганизаций, производится основная часть сельхозпродукции страны. В то же время существенных позитивных перемен в положении мелкого и среднего предпринимательства (включая ЛПХ) не произошло. Эксперты отмечают, что за период между сельхозпереписями 2006 и 2016 гг. в хозяйствах населения производство картофеля уменьшилось на 28,4%, овощей – на 6,0%, скота и птицы в убойном весе – на 19,2%, молока – на 18,0%; в последующие годы спад еще более усилился [Башмачников и др., 2022]. Общее число ЛПХ и других индивидуальных хозяйств граждан, производящих сельскохозяйственную продукцию, уменьшилось за 2006–2016 гг. на 7,5%.

В России исторически сложилась особенная структура аграрного производства, не имеющая аналогов в развитых странах мира, когда сохраняется огромное число мелких хозяйств. Кроме малых и микроорганизаций действуют еще и мельчайшие хозяйства населения, на долю которых в 2022 г. все еще приходилось 24,1% всей произведенной продукции [Шагайда, Узун, 2018]. Отчетливо проявляется тренд увеличения удельного веса сельхозорганизаций и фермерских хозяйств в структуре произведенной продукции за счет сокращения хозяйств населения. Доля первых выросла с 54,0% в 2015 г. до 60,1% в 2021 г., а удельный вес фермерских хозяйств – с 11,5 до 15,8% соответственно.

В первых аналитических работах подчеркивались преимущества вертикальных интегрированных структур в агропродовольственном комплексе России: повысился технологический уровень производства, реализовались эффект масштаба и другие факторы повышения эффективности сельского хозяйства. Однако, как это нередко случается, между убедительной доктриной и реальным воплощением ее положений в жизнь возникают зазоры. Взаимодействие таких структур, как агрохолдинги, с местным населением складывается далеко не гармонично, доходя до самоуправства сильного в отношении слабого. Исследователи отмечают, например, что руководство свиноводческих и птицеводческих комплексов, ссылаясь на требования ветеринарно-санитарного контроля, запрещают своим работникам содержание в личных подворьях свиней или птицы. Именно по этой причине произошло сокращение поголовья свиней (от 40 до 60%) и птицы (от 25 до 50%) в ЛПХ в сибирских регионах с процветающими агропредприятиями по производству свинины и мяса птицы (Новосибирская, Томская, Омская, Кемеровская, Иркутская области и Алтайский край) [Щетинина и др., 2019: 157]. Владельцы и руководство крупных животноводческих комплексов и зерновых хозяйств не приветствуют наличие ЛПХ у сотрудников из-за отрицательного, по их мнению, влияния собственного хозяйства на результаты труда на основном рабочем месте. При этом «…пресекаются любые попытки использовать ресурсы предприятий для нужд семейных хозяйств, налажена эффективная система охраны, препятствующая хищениям и несанкционированному использованию техники, не производится выдача кормов и молодняка в счет заработной платы или арендных выплат за земельные доли» [там же: 156]. Обнаружились изъяны и в управленческих моделях: менеджеры, ориентируясь на прибыль, получают выгоду лишь для себя и акционеров в ущерб устойчивости. Слаб менеджмент агрохолдингов и в понимании специфики агродела, перенося на него подходы, характерные для индустриального производства.

Главными последствиями холдингизации аграрного сектора России стало сокращение хозяйственно-экономического пространства для массовых слоев сельского населения. Фермеры и местное население испытывают чувства неопределенности и тревоги из-за возрастания экологических угроз, возможного захвата земель фермеров и земельных долей граждан, неравного доступа к кредитам и субсидиям. Концентрация земель и внедрение технологических инноваций увеличивают без того высокую сельскую безработицу, способствуя формированию «класса безземельных безработных селян без альтернативных возможностей трудоустройства» [Гатаулина и др., 2022: 294]. Акцент модернизации на преимущества сверхкрупных хозяйственных организаций обогнал возможности социального мира деревни и даже расстроил его.

Модернизация в деревне отличается масштабами распространения новых образцов техники и оборудования сельскохозяйственного назначения и оснащения быта семей. Новая сельскохозяйственная техника и оборудование доступны в основном крупным фермерам, в меньшей степени средним. Мелкие фермеры в подавляющем числе пользуются старой техникой, включая изделия советского времени. Высокий удельный вес старой сельскохозяйственной техники и личных автомобилей обуславливает специфику стиля жизни рядовых семей и мелких фермеров. С одной стороны, частые поломки сбивают ритм мобильности, с другой – как ни парадоксально это звучит, поддерживают техническую компетенцию ее владельцев, поскольку ремонт зачастую выполняется самостоятельно.

Аграрные предприятия функционально неустойчивы: КФХ (крестьянские (фермерские) хозяйства) и ИП (индивидуальные предприниматели) – наиболее распространенные организационно-правовые формы фермерского уклада – нередко «гибнут», просуществовав несколько лет. Это объясняется изменением экономической ситуации, отсутствием в АПК ротации кадров фермерства. Мелкие фермерские хозяйства закрываются, их земли переходят к средним и крупным фермерам. Эта линия развития АПК обусловливает еще больший разрыв между целями агропроизводства и сохранения мест занятости трудоспособного сельского населения.

Занятость большого числа сельских жителей переместилась от труда в сельском хозяйстве в отрасли строительства, бытового обслуживания, неаграрного трудового отходничества. В среднем по России среди населения, участвующего в маятниковых трудовых перемещениях, доля сельского населения составляет 69%, она остается стабильно высокой вне зависимости от периодичности перемещения. Исследователи отмечают, что удельный вес сельского населения в маятниковой трудовой миграции, рассчитываемой как перемещения каждый день и несколько раз в неделю, составляет от 54,5% в ЦФО и 59,5% в СЗФО до 84,2% в ПФО и 85,9% в СКФО [Соколова, Калачикова, 2023].

Занятость аграрным трудом отличается высоким уровнем профессиональной заболеваемости. Сельское хозяйство по этому показателю находится на четвертом месте после отраслей добычи полезных ископаемых, обрабатывающих производств и транспорта. Наибольшее количество профессиональных заболеваний здесь приобретаются под воздействием физических перегрузок, обусловленных тяжестью труда (37,2%), а также из-за физического (виброакустического) фактора (26,8%) и контакта с инфекционным агентом (14,6%). Профессиональные заболевания, связанные с комплексным воздействием биологических факторов и химических токсикантов, диагностируются в 7,5–9,2% случаев [Данилов, Безрукова и др., 2019]. В значительной мере это обусловлено эксплуатацией морально и физически изношенной техники старых образцов. Но и на новой отечественной и импортной технике с эргономичными рабочими местами вредным фактором тяжести труда остается длительное (в период срочных сезонных работ – до 12–14 часов) поддержание однообразной рабочей позы без возможности ее смены. У трактористов-машинистов сельхозпроизводства чаще всего развиваются радикулопатия пояснично-крестцового отдела позвоночника и тугоухость. В животноводстве, по данным специальных исследований, распространенность профессионального бруцеллеза в первичной профзаболеваемости работающего сельского населения не претерпела статистически значимых изменений за 2010–2017 гг. и находится в пределах 10,3–17,1% в зависимости от региона [Безрукова и др., 2020].

Социальная реальность села в аграрной социологии. Разрушительные кардинальные изменения в жизни деревни и состоянии АПК (как говорили на начальном этапе аграрной реформы, «село брошено государством на произвол судьбы») носили для аграрной социологии как негативные, так и позитивные последствия. Негативные заключаются в схожей ситуации с такой «брошенной» деревней у институтов РАН и социологических факультетов вузов, которые лишались финансирования, так что ученым платили мизерные зарплаты, командировки в села прекратились. Позитивную перспективу социологи-аграрники связывали с ожидаемым раскрытием творческого потенциала сельских жителей – постколхозников, которые, как предполагалось, наконец-то освобождались от гнетущего административно-командного управления сельским хозяйством. Поэтому в силу материальных и организационных препятствий первые эмпирические исследования сельских реалий носили эпизодический и разовый характер. Например, П. П. Великий и Ю. М. Плюснин исследовали усиление неземледельческого отходничества трудоспособных жителей села и малых городов [Великий, 2010; Плюснин, 2022], А. М. Сергиенко – бедность сельских жителей и их миграционные настроения [Бедность сельской России, 2014; Миграция сельской молодежи, 2019], О. Б. Божков – процессы становления формальных и неформальных хозяйственных организаций [Божков, 2017].

По завершению начального этапа реформ стала очевидной потребность рассматривать аграрные проблемы в комплексе. Это было вызвано не только тем, что требовалось выделить ведущие связи и отношения, которые определяли (не)устойчивость структуры АПК и жизнеустройства деревни. Исследователям села хотелось поскорее обнаружить ожидаемые перемены.

Современное село – это сформированное временем образование, в котором созданы и взаимодействуют демографические, производственно-экономические процессы вместе с природно-географическими условиями и внешними воздействиями разных коллективных и индивидуальных акторов. Сложная совокупность элементов, связей и отношений составляет комплексность объекта, обеспечивающая реализацию его функционального предназначения. Комплексность может возрастать и убывать, но она неизменно присутствует в малых и больших общностях; может переходить на более низкий уровень, однако совсем не исчезает. Значимость сопряженности элементов социальной среды в российской деревне хотя и обсуждается, но в публичных дискурсах преобладают примитивные объяснения сложных процессов. Так, неудовлетворенность сельского населения своим положением неизменно ведет к поведению по схеме «плохие бытовые условия – люди мигрируют в города». Но это непросто совершить подавляющему числу сельских семей, не имеющих возможность откладывать деньги из-за небольших доходов. Поэтому многие из них предпочитают жизнь в деревне, выезжая на длительные сроки на работу на энергетические предприятия Севера или развивая подворье до уровня, нередко превышающего заработки тех, кто ограничивается работой в акционерных и фермерских образованиях АПК [Хозяйствование сельской семьи, 2020].

Идея комплексности изучения объекта наиболее полно решена в исследованиях социологов Российского государственного гуманитарного университета под руководством Ж. Т. Тощенко с привлечением ученых из других университетов и академических институтов (Р. И. Анисимов, Т. Г. Евдокимова, И. В. Воробьева и др.). Большую роль в изучении объекта под углом зрения комплексности играет широкий масштаб эмпирических исследований. Речь идет о проведенных в 2014–2015 гг. проектах «Жизненный мир россиян» [1] и «Сельская жизнь» ². Теоретико-методологической основой анализа являлась концепция социологии жизни, которая исходным (базовым) понятием считает «жизненный мир» людей, где структурными компонентами выступают общественное сознание, поведение (деятельность) и объективные условия (макро-, мезо- и микромир). Именно с этих позиций были изучены проблемы социально-экономической трансформации смысла жизненного мира российских крестьян, выявлены особенности материальных и духовных смысложизненных ориентиров. Такой подход позволял раскрыть палитру общественной (публичной) и личной (приватной) жизни людей, в том числе и проживающих в сельской местности. Особое внимание было уделено обоснованию применения в социологических исследованиях такого понятия, как «смысл жизни», трактующийся как цели-принципы, которыми осознанно или стихийно руководствуется человек в своей повседневной жизни. Исходя из этих теоретико-методологических оснований, жизненный мир сельских жителей раскрывался через его главные смыслы, находящие отражение в основных ценностных ориентациях и соответствующей мотивации, – остаться на селе, переехать из села в город или найти компромисс (жить на селе, а работать и/или отдыхать в городе). Они замыкаются на обобщающий смысл – стремление к социальной справедливости, которая касается специфики жизни сельчан как граждан (уровень общества), как жителей (уровень поселения) и как индивидов (уровень непосредственно окружения).

В этих проектах особое внимание было уделено проблеме воспроизводства сельского населения, жизненным целям молодежи села, исходя из предпосылки, что жизненные смыслы, выражающиеся через практики молодых сельчан, предполагают выявление устойчивых и изменяющихся форм деятельности (поведения). Установлено, что жизненные смыслы 35,2% опрошенной сельской молодежи включают желание остаться работать на земле по причине привязанности: «привык», «здесь моя родина, здесь живут мои родные и близкие», а также из-за наличия собственного бизнеса [Смыслы сельской жизни, 2016: 233]. Кроме того, неуверенность в том, что они смогут найти работу в городе, и материальные трудности на новом месте жительства определяли жизнеустройство на селе около 9,4 и 8,2% опрошенной молодежи соответственно. Результаты опросов показывали, что из тех, кто не планирует уезжать из села, 50% работают по найму официально, по трудовому договору. Место работы большинства тех, кто хочет остаться на селе, находится в том же населенном пункте, где они и живут. Основными источниками дохода у всей молодежи являются заработная плата (76,1%), помощь родственников и друзей (29,1%), а также подработка и совместительство (21,5%) – в основном среди учащихся и студентов. Компромиссность жизненных смыслов, включающих жизнь в селе с работой в городе, особенно распространена в деревнях и селах, близко расположенных к большим городам.

Таким образом, эвристическая перспектива комплексного анализа связана с изучением как основных смыслов сельской жизни (работа, материальное благополучие, культура, политика, межличностные отношения), так и институциональных (семья, образование, здоровье). Она предполагает охват изучаемого жизненного мира во всем его многообразии, в тесном переплетении экономических, социальных, политических и духовно-культурных реалий и повседневных практик. Этот подход к реалиям села позволяет получить наиболее полную картину повседневности сельских жителей [Повседневность российского села, 2020].

Широкий масштаб социологического изучения российского села характерен также для работ исследователей из Высшей школы экономики (НИУ ВШЭ). Так, работы Н. Е. Покровского посвящены современным формам урбанизации, субурбанизации и дезурбанизации. Он отмечал, с одной стороны, «астадиальность» процессов урбанизации и дезурбанизации в России по сравнению с аналогичными процессами в других странах, а с другой – поляризацию социально-экономического пространства, породившие два мощных противоположных потока (центробежную сезонную дачную дезурбанизацию и центростремительную трудовую миграцию российских граждан из сельской местности и небольших городов в крупные городские центры). Особое внимание Н. Е. Покровский уделял комплексности и многогранности рассмотрения феномена урбанизации не только как физического перемещения населения, но и как изменения стиля жизни, ценностных ориентаций, включая дауншифтинг [Нефедова и др., 2015]. На основе своих исследований автор концептуализирует понятие «клеточной глобализации». Кроме того, на примере обратной миграции в условиях пандемии он намечает контуры понятия кризисной эпидемической дезурбационной миграции во внегородские пространства, когда сельская местность рассматривается как территория реализации творческого потенциала, возможности вести альтернативный образ жизни, исповедовать посткапиталистические и постконсьюмеристские ценности (экопоселения, родовые поместья, идеологические коммуны) [Покровский и др., 2020]. В этой связи Н. Е. Покровский отмечает заметную модернизацию местных сообществ из-за активного включения горожан в жизнь сельских сообществ, создание новых рабочих мест, совместный диалог с муниципальными властями. Им сделан вывод, что симбиоз сельского и городского образов жизни, традиционной сельской и городской культуры оказывается наиболее значимым с социологической точки зрения результатом длительных социальных мегапроцессов дезурбанизации современного общества.

В. В. Радаев в последние годы известен как исследователь поколений в российском обществе, предложивший их оригинальную классификацию, в которой уделялось особое внимание молодежи, вступившей в период взросления в 2000-е гг. (поколению миллениалов). Особый интерес для аграрной социологии имеет выявление поколенческих особенностей сельской молодежи в сравнении с городской. В. В. Радаев эмпирически показывает, что практики поведения сельских миллениалов по большинству параметров значимо отличаются от практик поведения их городских сверстников, причем векторы различий между ними разнонаправленные. Молодые сельчане «опережают» городских сверстников в отношении сокращения некоторых практик (вступление в брак, выход на рынок труда) или потребления каких-то благ (например, алкоголя, просмотра телевизора). Но если новый тренд проявляется в более широком распространении какого-то блага (образовательных услуг, новых гаджетов, банковских карт, занятий спортом), то здесь сельские жители заметно отстают [Радаев, 2019]. В. В. Радаев выделил признаки сближения (конвергенции) между городом и селом с размыванием границ между ними. Он сделал вывод, что на селе скорее происходит параллельный рост новых практик поведения, но разрыв между двумя типами сообществ по большинству параметров все же сохраняется, в том числе внутри нового поколения миллениалов, оставляя открытым вопрос о единении (внутреннем единстве) данного поколения молодежи.

Схожие выводы делали вологодские социологи (А. А. Шабунова, О. Н. Калачикова, М. А. Груздева), представляя эмпирические доказательства нивелирования социокультурных различий между городской и сельской молодежью на основе сходства их территориальной идентичности, культурно-досуговых практик и форм гражданской активности, желательной формы партнерских (брачных) отношений [Шабунова, Калачикова, 2022]. Они отмечали, что при схожести взглядов на семью и брак молодые сельчане больше «семейно ориентированы», при определенных условиях больше готовы к многодетности и отзывчивы на меры поддержки, в то время как у горожан ярче выражена территориальная идентичность. Исследователи полагают, что дальнейшее развитие цифровизации, удаленных форм образования и занятости, расширение возможностей получения государственных и иных услуг будут способствовать закреплению молодежи на селе и сокращению социокультурных разрывов между городом и селом.

Одним из ключевых центров аграрной социологии в России продолжает оставаться Новосибирская экономико-социологическая школа. В последние годы ее представители занимаются изучением новых социальных феноменов и процессов в сельских сообществах. Новосибирские исследователи в числе первых провели анализ особенностей реформирования аграрного сектора России в 1990–2000-х гг., оценили экономические результаты и социальные последствия рыночной трансформации аграрного сектора России (см., напр., [Калугина, 2015]). В 2019 г. ими осуществлен анализ теоретических, методических и практических подходов к исследованию проблем продовольственной безопасности на международном, национальном и региональном уровнях [Щетинина и др., 2019].

Особое внимание новосибирские социологи уделяют процессам становления новых хозяйственных практик и соответствующих им устойчивых форм организации сельской жизни, на основе которых ими разработана социологическая концепция сельских хозяйственных укладов. Так, О. П. Фадеева, анализируя процесс становления и развития многоукладных хозяйственных систем в разных регионах России, сделала вывод, что многообразие реальных практик и механизмов согласования интересов субъектов хозяйствования, относящихся к разным укладам, способствует формированию и укоренению институтов самоорганизации и самоуправления в сельских сообществах [Фадеева, 2015]. На основе анализа участия крупных предприятий (крупхозов) в жизнеобеспечении и развитии сельских поселений сделан вывод о многообразии видов их взаимодействий (не только рыночных, но и реципрокных, патрон-клиентских) с локальным сообществом, способствующих инициации самоорганизации сельского социума и выполнению функции института развития [Фадеева, Нефедкин, 2018]. При анализе коммуникационных инноваций новосибирскими социологами отмечены риски цифровизации сельского хозяйства, связанные с навязыванием землепользователям определенных действий (например, способов ведения бизнеса в рамках «умной специализации») или требованиями подробного геолокационного указания структуры всех своих посевов [Фадеева, Нефедкин, 2020].

Широкий круг аграрных проблем рассматривают также краснодарские социологи под руководством А. А. Хагурова. Они реализуют интегрированный социо-эколого-экономический подход к развитию агропромышленного комплекса и сельских территорий, доказывая, что устойчивое развитие сельских территорий возможно только за счет устойчивой социальной и экономической структуры сельского населения и расширенного воспроизводства человеческого капитала села [Стратегические проблемы…, 2019]. Ими сделан вывод о рассогласованности и дисбалансе между экономикой и социальной сферой села, о сохраняющемся расслоении сельского сообщества, о консервации бедности и отсутствии внутренних ресурсов для развития. Краснодарские исследователи ставят вопрос о необходимости переформатирования аграрной политики в контексте устойчивого развития сельских территорий – комплексно, дифференцированно и человекосоразмерно [Хагуров и др., 2020].

Социологи Республики Татарстан разработали методологию исследования ресурсного потенциала модернизации села, основанную на сочетании системно-структурного, ресурсного и деятельностного подходов. Это позволяет расширить поле инструментов эмпирических исследований, индикаторов комплексного социологического исследования ресурсного потенциала модернизации села, выявить специфические характеристики основных акторов модернизационных процессов (здоровое социальное самочувствие, ориентации на жизнестойкость и креативность жителей села) [Ильдарханова, 2017]. Соучастие в ведении фермерского хозяйства всей семьи – от детей до представителей самого старшего поколения – на примере своего опыта детально и с серьезными экзистенциальными отступлениями описала Т. А. Жукова [2020].

Коллектив авторов под руководством А. М. Сергиенко осуществил масштабное исследование миграции сельской молодежи Алтайского края. На основе результатов анализа демографических и миграционных процессов в Алтайском крае с начала 1990-х гг. показаны особенности динамики реальной и потенциальной миграции сельской молодежи, ее социального положения и активности, выявлены территориальные очаги напряженности [Миграция сельской молодежи, 2019]. Особое внимание уделено образованию, занятости и другим драйверам миграции и реэмиграции сельской молодежи с точки зрения улучшения социального положения сельской молодежи и сокращения ее миграции из региона. Ими также проанализированы проблемы сельской бедности в регионах аграрной специализации на примере Алтайского края и Республики Алтай. Исследователи акцентируют внимание на сходстве проблем доступности для бедных сельчан рабочих мест, различных социальных услуг, нарушений прав на сельском рынке труда и других лишений для всех сельских территорий России [Бедность сельской России, 2014].

Оценка качества жизни сельского населения с учетом региональной дифференциации разработана В. Л. Шабановым, который представил интегральный индикатор качества жизни. Им показан рост уязвимости перед бедностью домохозяйств с детьми, особенно многодетных, и сделан вывод, что снижение благосостояния до уровня ниже границы бедности характеризуется значительным изменением образа жизни, трансформацией структуры бюджета времени. Это чревато быстрым привыканием к таким изменениям и исчезновением энергии преодолевать трудности [Шабанов, 2024; 2023; 2023а].

Аналогичные проблемы рассматривалась и социологами Татарстана. Так, в работе Ч. И. Ильдархановой и А. В. Шадрикова особое внимание уделялось оценке возможностей и перспектив сельской молодежи с точки зрения конструирования их жизненных траекторий в регионе проживания. Ими проанализированы социально-демографические, профессионально-трудовые, материальные, инфраструктурно-потребительские, рекреационно-образовательные интересы сельской молодежи, а также выявлены социальные факторы, влияющие на закрепление молодых людей в селе [Ильдарханова, Шадриков, 2018]. Авторы акцентировали внимание на таких индикаторах территориальных интересов сельской молодежи, как возрастные особенности динамики ее миграционных намерений, место семьи и детей в системе смысложизненных ценностей, конфликт профессионально-трудовых интересов молодежи на селе, высшее образование сельской молодежи как драйвер устойчивости села, патриотическое воспитание молодежи.

Новые социоструктурные границы внутри сельских сообществ. В 1990-е гг. сложились новаторские формы жизнедеятельности сельчан – фермерство и самозанятость на базе ЛПХ, сориентированные на частное предпринимательство. Другие социохозяйственные уклады, опирающиеся на коллективистский потенциал (артели, колхозы, кооперативы), в постсоветской России мало распространены. Пребывание в течение тридцатилетнего пореформенного периода в относительно неизменном жизнеустройстве (по статусным характеристикам, возможностям мобильности, размерам оплаты труда) обусловило формирование в российском селе социоструктурных групп, адаптировавшихся к своему положению и зачастую осознающих неравенство и даже ущербность своего положения среди других групп, но не обладающих чувством самоидентификации и не имеющих структурированных представлений о своем будущем. Подобная ситуация связана, прежде всего, с неравной доступностью мест трудовой занятости для членов сельских сообществ, чему уделяют значительное внимание ученые, включая аграрных социологов. Здесь складывается актуальное поле для поиска причин непреходящих состояний и архаичных практик поведения, воспроизводящихся на основе личного выбора жителей. Многие из них хотя и допустимы, но мало способствуют стабильности сельской реальности. Речь идет о неаграрном отходничестве, а в последние годы – и о постоянном трудоустройстве сельчан на промпредприятиях городов. Такие действия доступны не всем, чаще – наиболее активным людям в трудоспособном возрасте.

Это направление исследований активно реализуется в Институте аграрных проблем ФИЦ СНЦ РАН (г. Саратов) на основе многолетнего мониторинга смысложизненных ценностей и перспектив жизнеустройства всех групп сельского населения (см., например, [Хозяйствование сельской семьи, 2020]). Коллективом института (Т. В. Блинова, Е. В. Бочарова, П. П. Великий, А. А. Вяльшина, С. Т. Дакирова), прежде всего, выявлено распределение сельских жителей в местах занятости по социально-демографическим признакам.

Согласно результатам организованного институтом исследования, проведенного в 2023 г. в Саратовской области (N = 1215), социальная группа наемных работников сельского хозяйства, официально занятых в отрасли, на 60,3% состоит из мужчин, около 45,7% из них в возрасте 31–45 лет. Только 13,8% из них имеют высшее образование, еще 38,6% – среднее профессиональное, 20,9% – начальное профессиональное, остальные 26,8% профессии не имеют, у них только среднее общее образование и ниже. По уровню среднедушевых денежных доходов в этой группе наблюдается поляризация: около трети относятся к бедным (32,4%), в то время как 18,6% можно отнести к высокодоходным по меркам современного села (более двух прожиточных минимумов на члена семьи). При этом лишь 8,5% работников сельского хозяйства указали, что живут, согласно своей субъективной оценке, материально комфортно, а около 26,5% – что живут трудно.

Социальная группа сельских предпринимателей на 71,4% представлена мужчинами, 84,4% имеют высокий уровень образования (51,9% высшее и 32,5% среднее профессиональное). Среди этих предпринимателей 51,3% находятся в возрасте 46–60 лет и 9,2% старше 60 лет, молодежи до 30 лет всего 3,9%. Данная группа является самой успешной группой на селе, демонстрирует хорошее социальное самочувствие, максимальные показатели удовлетворенности различными аспектами своей жизни и низкий уровень тревожности.

Работники бюджетной сферы в большинстве своем представлены женщинами (73,2%), около 83,6% из них имеют высокий уровень образования (43,3% высшее и 40,3% среднее профессиональное), более половины представлены предпенсионными и пенсионными возрастными группами (48,6% в возрасте 46–60 лет и 7,3% старше 60 лет). Материальное положение данной группы немного выше среднего. В их составе низкая доля малоимущих по сравнению с другими группами (27,9% при средней 36,6%), около 9,6% имеют высокие среднедушевые доходы (более 29 тыс. руб.).

Группа неформально занятых сельских жителей представлена двумя подгруппами: во-первых, в основном это женщины-домохозяйки, занятые ведением домашнего хозяйства, воспитанием детей и уходом за другими членами семьи; во-вторых, лица, ведущие подсобное хозяйство на продажу, а также имеющие нерегулярные подработки и т. п. Представители группы занятых товарным ЛПХ значительную часть продукции продают, что обеспечивает им относительно регулярный доход. Но и в их составе около 42,1% являются малоимущими (при 36,6% среди сельчан в целом), еще 32,7% имеют среднедушевые денежные доходы от одного до полутора величин прожиточного минимума на момент опроса. Главное их отличие от других групп – отсутствие официального трудоустройства и, соответственно, социальных гарантий и выплат.

Группа домохозяек на 88,8% состоит из женщин с высоким уровнем образования (20,6% высшее и 42,3% среднее профессиональное), 69,4% из них в возрасте до 45 лет. Около 33,7% из них имеют одного несовершеннолетнего ребенка, 24,5% – двоих детей, 13,3% – троих и более детей; остальные 28,6% не имеют несовершеннолетних детей. В их составе максимальна доля малоимущих (59,4% при средней 36,6% среди сельчан), что во многом обусловлено, с одной стороны, отсутствием у них оплачиваемой занятости, а с другой – наличием малолетних детей (высокая иждивенческая нагрузка).

Группа неработающих лиц представлена сельчанами, не имеющими работы и не стремящимися ее получить, а также теми, кто хотел бы трудоустроиться, но не имеет возможности. В структуре этой группы высока доля молодежи до 30 лет – 18,8% (при средней по выборке 8,4%), мужчин и женщин приблизительно поровну (51,2% и 48,8% соответственно), невысока доля лиц с высоким уровнем образования (18,6% с высшим и 24,4% со средним профессиональным), около 31,4% не имеют профессии.

В составе сельских пенсионеров около 73,2% – женщины, 84,3% – лица старше 60 лет, 54,1% имеют высокий уровень образования, 27,8% не имеют профессии. Среди них высок удельный вес малоимущих (48,5%), еще 37,8% имеют низкие среднедушевые денежные доходы (от 15 до 21,5 тыс. руб.). Только 58,6% пенсионеров указали, что материально справляются с текущими расходами, а около 31,3% – что живут трудно (при среднем показателе среди сельчан – 24,9%).

В качестве отдельной, обладающей нетипичными для села «симбиозными» чертами следует выделить группу молодежи до 35 лет. Наблюдение за этой группой выявило немало фактов того, что она только по рождению и формальной регистрации в муниципальных органах числится сельской, реально существуя в континууме полюсов «село-город», каждый из которых притягивает их своими благами и ценностями. Село – это родители, малая родина; город – разнообразие способов получения профессий, выбора рабочих мест, наличие инфраструктуры жизнеобеспечения. Село ближе и роднее для них, но перспектив их трудоустройства в современной хозяйственной структуре АПК практически нет. Создается впечатление, что сельская молодежь попала в поток исторического времени, когда стиль жизни городских ее сверстников уже не является образцом поведения и ориентиром достижения жизненных целей. Она сознает, что все актуальные жизненные цели городской молодежи доступны и ей, если их реализовать в условиях не села, а города. Однако реализовать себя на уровне городских сверстников ей в полной мере не удается. В результате профессиональная подготовка и опыт работы (как правило, не по специальности) препятствуют ее адаптации к городу. Но если она возвращается в свое село, то и там узкий круг специальностей оказывается ей недоступным. Это еще одна черта драмы модернизации аграрного производства и структуры АПК, выразившаяся в игнорировании человеческого измерения новаций.

Особую актуальность приобретает проблема воспроизводства сельских жителей. На выбор жизненных планов молодежи, вступающей на самостоятельный путь, влияют как материальные, так и нематериальные факторы. Установлено, что сельские жители, укорененные в сельский образ жизни и занятые аграрным производством, чаще остальных ориентируют своих детей на работу в мелкотоварном сельскохозяйственном производстве и проживание в сельской местности [Вяльшина, 2016; 2022]. На материалах опроса выпускников сельских школ саратовскими социологами были выделены группы по их образовательным ориентациям (получение среднего профессионального и начального профессионального образования; получение высшего образования (бакалавриат); ориентированные на обучение в магистратуре и получение послевузовского образования), выявлены факторы их формирования в зависимости от ближайшего окружения и особенностей личности [Вяльшина, Дакирова, 2019].

Мы не можем выделить какой-либо общий критерий разграничения социальных групп, поскольку социальное положение определяется порой разными и совершенно несхожими факторами. Рассмотрение реальных подгрупп внутри сельского социума показывает, что признаки каждой группы отличаются от признаков других групп. Каждая из выделенных групп определяется в социоструктурном смысле специфической комбинацией признаков [Шкаратан, Ястребов, 2007: 106]. Но в сельской реальности другая ситуация.

Работник сельскохозяйственной организации и его коллега, прекративший трудовые отношения и ставший хозяином товарного ЛПХ, хотя и выполняют схожие трудовые операции, но являются представителями разных социальных групп. Первый – это наемный работник-исполнитель, почти полностью лишенный права участия в распределении доходов предприятия, влияния на принимаемые решения, самостоятельного внедрения инноваций в трудовые процессы и т. д. Второй – в значительной степени хозяин своего положения, его хозяйственно-экономические функции близки к фермерам. В то же время другие их признаки (например, по наличию и составу имущества, имеющимся ресурсам, доступности благ) могут быть схожими, слабо дифференцированными и не иметь значимого веса при идентификации социальных групп. Почти не изменившееся в постсоветское время положение работников сельскохозяйственных организаций характеризуется тем, что у них нет восходящих лифтов. У неработающих женщин – домохозяек – сохраняется полная зависимость от главного кормильца, который является или отходником (трудовым мигрантом), или рядовым работником в крупхозе или у фермера. Положение сельской интеллигенции базируется на высоких (по сельским меркам) доходах, престижном месте профессиональной деятельности. Ее представители – учителя, воспитатели детского сада, работники культуры, ФАПов, администрации сельского поселения – имеют зарплаты в пределах 1–1,5 величин прожиточного минимума.

Таким образом, социальное положение группы, в которую попадает тот или иной индивид, базируется на каком-либо доминирующем признаке, значимом только для нее. Для пенсионеров это возраст, для женщин-домохозяек – привязанность к предопределенным обязанностям по воспитанию детей и поддержанию домашнего хозяйства. По достижению детьми возраста самостоятельности и переезда в город для продолжения обучения женщины, устраиваясь на постоянную или временную работу, перемещаются в другую социоструктурную группу. Для работников сельхозорганизаций ведущим признаком устойчивости статуса остается сохранение рабочего места как основного источника поступления ресурсов семьи. Эта же предпосылка характерна для разных категорий работников умственного труда. Перспектива изменения социального статуса есть и у безработных мужчин, если они изменили свою жизненную позицию и нашли занятость в городах, хотя неустойчивость их позиции по-прежнему может их вернуть в прежнее положение.

Есть ли будущее у российского села? Подведем промежуточные итоги нашего обзора онтологии и гносеологии российского села постсоветской эпохи. Прошло более 30 лет с тех пор, как деревня функционирует в новом режиме. Является ли сельское жизненное пространство уже настолько упорядоченным, что таким останется если не навечно, то надолго?

Пока все функционирует по схеме, закрепившейся на старте аграрной реформы в 1990-е гг. Новаций немного, самой заметной можно считать институт агрохолдингов, который занял не только экономическую позицию, но и социокультурную (к сожалению, в технократическом духе). Поскольку пространством жизнедеятельности сельских жителей становится не одна местная социокультурная инфраструктура, но и включенность в другие институты, интеракции, сети и потоки, необходимо активнее развивать критическую функцию социологии, осмыслять будущее деревни и организационных форм хозяйствования на селе. Общепризнанно, что будущее недопустимо представлять в линейной проекции, следует обратиться к другим методологиям. Не касаясь всех возможных подходов, мы хотели бы обратить внимание на роль паттернов (зарождающихся образов, реалий) будущего в содержании самой современности.

Логика предсказания будущего предполагает рассмотрение паттернов с позиций созидательной и разрушительной их роли. К созидательным относятся совершенствование машин и механизмов, цифровизация агропродовольственного комплекса и урбанизация постоянных мест обитания. Однако эти паттерны в настоящее время не лишены элементов разрушения чего-то важного в жизни отдельных групп сельских жителей. Ранее мы отмечали незавидное положение сельских женщин с детьми, вынужденно безработных. Они и в будущем останутся лишними для производства, где работник заменяется машинами и роботами. Это не может не коснуться и других групп сельского населения, низкие профессиональные компетенции которых даже сегодня не позволяют им участвовать в трудовых процессах. Таким образом, позитивные созидательные паттерны одновременно несут в будущее некоторые разрушительные последствия.

Разрушительные паттерны заданы многими факторами: исторической наследственностью смыслов и привычек, институционально определенными способами включения сельских жителей в принципиально новые социально-экономические отношения и хозяйствование. Наиболее разрушительным и труднопреодолимым паттерном является исчезновение в селах профессиональных механизаторов и отсутствие резерва, из которого можно было бы восполнить кадры этого профиля. Схожа ситуация и с воспроизводством работников животноводства. Разрушительные паттерны созданы и институционализацией прав владения собственностью, которые ограничили и подручность пользования благами природы в местах проживания, и, соответственно, смыслы привлекательности укоренения в деревне. В пореформенные годы леса, водоемы, луга стали менее доступны сельским жителям.

Еще один момент, разрушающий будущее сельских сообществ, живущих в условиях неопределенности и отсутствия альтернатив самоопределения, связан с потерей лица сельского жителя. Сегодня всех, начиная со школьной скамьи, ориентируют на предпринимательство как основное дело жизни. Между тем конкурировать и побеждать в рамках предпринимательства – далеко не универсальная потребность людей. Исторически возникли и ныне институционально закреплены правовыми нормами артели, кооперативы, колхозы и другие формы, формально доступные, но занимающие незначительную долю среди социохозяйственных укладов, хотя в них могли бы найти себе рабочее место люди, склонные жить и работать «в тепле родного коллектива».

Существует много и других скрытых и очевидных уже сегодня предпосылок сокращения жизненного пространства сельского социума. Среди них – упорное стремление молодежи искать счастливую жизнь за пределами села, непривлекательность рабочих мест или их отсутствие в местах их рождения. К сожалению, в массовых коммуникациях проблемы села не актуализированы до такого накала, чтобы сегодня предпринимались на федеральном уровне действия, ориентированные на позитивные перемены в будущем.

Все проблемы села носят социальный облик, аграрным социологам есть что рассказать о них широкой аудитории. Осмысление путей совершенствования функционирования АПК и жизни села – междисциплинарная задача, и здесь важное место занимают также исследования экономистов, географов, историков, психологов, социальных медиков. Но во многих направлениях невольно остаются «белые пятна» в силу либо теоретических различий, либо методологических особенностей разных дисциплин. Большинство ученых согласны в одном: российское село стоит перед вызовами, актуализирующими необходимость перехода к новой парадигме развития. В рамках существующих ныне управленческих подходов преобладает реагирование на ситуативные вызовы. Как правило, это сводится к ремонту или замене отдельных элементов, поэтому эффект комплексного (интегрального) развития агросферы как системы не достигается. При таком подходе существование села во всем многообразии функций ставится под вопрос, хотя в Стратегии социально-экономического развития Российской Федерации именно аграрный сектор в числе других отраслей назван сферой глобальных конкурентных преимуществ России.

 

¹ По данному проекту общероссийский опрос проведен 25–30 октября 2014 г.: опрошено 1750 респондентов в 18 регионах страны с учетом репрезентативной выборки по полу, образованию, семейному положению, месту жительства, форме собственности и трудовому стажу.

² По этому проекту опрос был проведен в августе 2015 г., он охватил 22 области, края и республики (71 село, 1000 респондентов).

About the authors

Petr P. Veliky

Institute of Agrarian Problems of the Russian Academy of Sciences

Author for correspondence.
Email: iagpran@mail.ru

Laboratory of Social Development of the Agro-Industrial Complex and Rural Territories; Dr. Sci. (Phil.), Leading Researcher

Russian Federation, Saratov

Anna A. Vyalshina

Институт аграрных проблем РАН

Email: anvyal@mail.ru

Laboratory of Social Development of the Agro-Industrial Complex and Rural Territories; Cand. Sci. (Sociol.), Head 

Russian Federation, Саратов

References