Legal aspects of relations between the Crimean Khanate and the Ottoman Empire in views of European contemporaries. Part 2: Study of sources of 18th century

Full Text

XVIII век стал переломным для Крымского ханства: именно в это столетие усилилась зависимость ханов из рода Гиреев от Османской империи, но в то же время парадоксальным образом существенно активизируются международные контакты ханства. Если в предыдущие столетия иностранные, и в первую очередь европейские, дипломаты посещали Крым только для решения конкретных задач, то в XVIII в. различные страны не только регулярно направляют своих послов к ханам, но даже и создают свои постоянные представительства – консульства¹. При этом речь идет не только о соседних государствах, которые то вступали в союз, то воевали с Крымским ханством – Российской империей, Речью Посполитой, но и с более отдаленными – Великобританией, Францией, Пруссией, Швецией.

В последней четверти того же XVIII в. Крымское ханство по условиям Кючук-Кайнарджийского мирного договора, завершившего русско-турецкую войну 1768–1774 гг., было признано самостоятельным государством. Однако всего десятилетием позже оно было упразднено, и Крым стал частью Российской империи, хотя Османская империя продолжала предпринимать попытки вернуть полуостров под свой контроль еще и в начале 1790-х гг.

Все особенности политико-правового развития Крымского ханства и его правоотношений с Османской империей нашли отражение в записках вышеупомянутых европейских дипломатов, которые лично побывали либо непосредственно в ханстве, либо в империи. Кроме того, интерес представляют и сведения других европейских авторов, которые, не посетив лично ни Бахчисарай, ни Стамбул, тем не менее, на основе свидетельств очевидцев также уделяли внимание этим вопросам.

Отметим, что записки авторов XVIII в. о Крыме не менее, чем записки их предшественников XV–XVII вв., привлекают внимание исследователей. Большинство авторов обращаются к анализу трудов отдельных современников [2, см., напр.: 1; 2; 11; 24; 26]. Однако имеются и труды, посвященные комплексному исследованию широкого круга записок современников о Крымском ханстве и его отношениях с Оманской империей. К числу последних следует отнести, в частности, фундаментальные исследования Н.И. Храпунова, в которых он подробно анализирует личности и записки английских и французских путешественников (дипломатов, торговцев, туристов), побывавших в Крыму во второй половине XVIII – первой трети XIX в., а также работы некоторых их современников, которые полуостров не посещали [14; 15; 16; 17]. При этом исследователь уделяет внимание не просто анализу фактической информации этих авторов о Крыме, его отношениям с Османской и Российской империей и пр., но и вопросам о том, чем они руководствовались в своих трактовках и оценках событий, а также о том, кто повлиял на их взгляды и, напротив, как их работы повлияли на взгляды современников по «крымскому вопросу».

В значительной степени именно результаты исследований Н.И. Храпунова позволили автору настоящих строк приступить к написанию этой статьи. Поскольку ни он, ни другие исследователи европейских сочинений XVIII в. не рассматривали специально вопрос об особенностях правовых отношений Крымского ханства с Османской империей, мы полагаем, что анализ этих источников в таком ракурсе может представлять определенный интерес. Тематически настоящая статья является продолжением публикации, вышедшей несколько лет назад и посвященной анализу записок европейских путешественников XVI–XVII вв. [8].

Своей целью в рамках данного исследования мы видим анализ сведений английских, французских и др. современников о том, как выстраивались отношения между Крымским ханством и Османской империей в XVIII в., чем они были сходны и чем отличались от освещения аналогичных аспектов в записках XVI–XVII вв. Также представляет интерес вопрос о стереотипах и ошибках, которые допускали европейские современники, либо добросовестно заблуждаясь, либо некритично воспроизводя в своих работах сведения более ранних авторов.

Источниковую базу исследования составляют записки европейских дипломатов, путешественников, торговцев и ученых (лично не бывавших в Крыму или Турции). Значительное их количество введено в русскоязычный научный оборот, некоторые анализируются по оригиналам или европейским же переводам. Ниже мы намерены рассмотреть ряд элементов правового статуса Крымского ханства и его правителей по отношению к Османской империи в XVIII в. так, как они трактуются европейскими современниками.

Традиционно начнем со статуса ханов в отношении османских султанов, который отчасти сохранил те особенности, которые были выявлены нами в статье, посвященной реалиям XVI–XVII вв., однако некоторые его элементы изменились или были более детально отмечены авторами XVIII в.

По справедливому замечанию английского авантюриста У. Итона, который побывал в Крыму уже в последние годы существования ханства, признание власти султана из рода Османов крымскими ханами и их подданными веками базировалось в значительной степени на том, что султан являлся еще и халифом – духовным главой всех мусульман-суннитов [4, с. 122; 21, с. 576].

Подробную и весьма выразительную характеристику статуса хана приводит французский дипломат Ш.-К. де Пейссонель: «Татарский хан… зависит от турецкого султана (великого повелителя), который его взводит на престол и свергает, по своему желанию, тем не менее, он принимает послов и посылает от своего имени, но он не может ни объявить войны, ни заключить мира, без ведома Порты. Несмотря на это, случалось неоднократно, что ханы затевали (начинали) войну по собственному почину; также Порта принудила их несколько раз к поступкам, которых в дальнейшем она не поддерживала. Девлет-Гюрай-хан, отец Арслан-Гюрай-хана, царствующего ныне, получил приказ Порты осквернить убежище Карла XII и погнать его на Бендер: между тем Порта отказалась признаться в этом насилии, бросила всю вину на хана и свергла его спустя некоторое время; приказ турецкого султана еще сейчас в руках Нурседин-Керим-Гюрая, младшего сына Девлет-Гюрай-Хана; он показывает его всем, кто захочет его видеть, чтобы оправдать поведение своего отца и выставить перед глазами всего света столь малую верность, которую выказала Порта в этом случае» [6, с. 19–20]. Как видим, в отдельных случаях османские власти оставляли за собой право выразить поддержку или осудить действия крымских ханов (вплоть до их смещения) в зависимости от собственных внешнеполитических интересов. В прежние века мощь Османской империи позволяла ей не считаться с позициями других игроков на международной арене.

У. Итон, в свою очередь, перечисляет причины, по которым османские султаны могли сместить одного султана и назначить нового. К ним относились смуты и интриги аристократии (т.е. неспособность крымского правителя контролировать ситуацию в стране), военные неудачи в османских военных кампаниях или «плохое обеспечение Константинополя зерном из Крыма» [4, с. 115–116].

Интересным представляется сообщение немецкого «кабинетного ученого» И.Э. Тунманна, носящее компилятивный характер, но, тем не менее, востребованное исследователями по истории Крымского ханства. Согласно этому автору, процедура назначения крымских ханов прошла несколько этапов: сначала султаны только утверждали ханов, избиравшихся курултаем, с 1584 г. стали уже по своему усмотрению назначать и смещать их. И даже после Кючук-Кайнарджийского мира, т.е. с 1774 г., когда Крым был признан независимым государством, хан должен бы, как минимум, извещать османского султана о своем избрании. Это происходило на основании того, что и после отказа от светской власти над Крымским ханством султан оставался его духовным главой [12, с. 26–27, 29; см. также: 21, с. 72, 577–578; ср.: 14, с. 46].

Французский путешественник Ш. де Бар, побывавший в Крыму вскоре после его присоединения к России, несколько уточнил эту информацию: по его сведению из последних ханов Крыма одни избирались местным населением, другие же – как и прежде, назначались султаном [22, с. 418]. Это вполне соответствует информации об «альтернативных» ханах последних лет существования ханства – например, ставленниках России Сахиб-Гирее II и Шахин-Гирее и назначенных султанами Максуд-Гирее и Девлет-Гирее IV.

Как было упомянуто выше, в XVIII в. Крымское ханство стало существенно расширять свои дипломатические, а в ряде случаев и военные контакты с рядом стран Европы. Однако подчиненное положение ханов находило отражение и в переговорах с иностранцами. Так, согласно английскому историку Д. Мотли, включившему в свою «Историю жизни Петра I, императора России» (1739) и некоторые сведения о Крыме (на основе официальных документов и ранее опубликованных работ), хан Девлет-Гирей, обсуждая военный союз с шведским королем Карлом II, сначала должен был проинформировать о нем османского султана и получить его согласие [4, с. 64; ср.: 25, р. 195].

Если речь шла о масштабных военных кампаниях Крымского ханства, в которых предполагалось участие османских войск, их планы следовало согласовывать с султанами – как это было, в частности, с походом Крым-Гирея на Россию 1769 г. [9, с. 14].

При этом в военных кампаниях, даже возглавлявшихся крымскими ханами, турецкие военачальники вели себя независимо и могли совсем не считаться с их приказами. Голландский торговец Н.-Э. Клееман, побывавший в Крыму при дворе хана Крым-Гирея, в т. ч. во время вышеупомянутого похода 1769 г., сообщает, что в этом походе участвовали и османские войска, которые по пути следования армии туда и обратно грабили местное население (т.е. ханских подданных), включая как дома жителей, так и купеческие лавки, порой лишь символически оплачивая забиравшиеся товары [5, с. 61–62, 114–116]. Неудивительно, что хан впоследствии, по свидетельству французского дипломата словацкого происхождения Ф. де Тотта (консул в Бахчисарае в 1767–1769 гг.), выражал открытое недовольство «недисциплинированностью и подлостью турок» [9, с. 174; 27, р. 147–148; см. также: 19, с. 45].

Даже в некоторых вопросах внутренней политики ханы могли быть ограничены османскими властями. В частности, У. Итон отмечает, что хан мог вынести смертный приговор беям – главам татарских племен только с согласия Константинополя [4, с. 117; 14, с. 47; 21, с. 573].

Однако зависимость Гиреев от Османской империи имела и обратную сторону: вынужденные постоянно искать покровительства султана и высших сановников, крымские ханы со временем интегрировались в их структуру и сами вполне могли принимать участие в интригах при дворе или склонять на свою сторону тех или иных турецких царедворцев и получать те или иные преимущества вплоть до официальных [см., напр.: 27, р. 94, 120].

Любопытный способ приобретения влияния в Порте крымскими ханами упоминает в своем обзоре У. Итон, который побывал в ханстве уже в последние годы его существования. Он сообщает, что ханы «подкупали» султанов, обращаясь к ним с просьбой продлить фирман об их утверждении в ханском достоинстве «еще на один год правления» [4, с. 115; ср.: 14, с. 46]. Естественно, такие прошения сопровождались богатыми дарами, что повышало склонность султанов к своим ставленникам.

Согласно Ш.-К. де Пейссонелю, османские власти принимали во внимание волю умирающего крымского хана в определении наследника, хотя, конечно, далеко не всегда она становилась главным фактором выбора его преемника. Также хана привлекали к совещаниям под председательством великого визиря, оказывая ему почести как государю [6, с. 25, 26].

Вышеупомянутый Н.-Э. Клееман сообщает, что хан пообещал ему (и выполнил потом обещание) получить из Константинополя султанский фирман, в котором голландец и его спутники фигурировали бы как его «комиссары» и могли бы свободно проходить османские таможни [5, с. 52, 77]. Естественно, без прочных связей в высших властных кругах османской империи хан не мог бы обеспечивать получение таких документов.

Неудивительно, что далеко не всегда крымские вассалы Османской империи демонстрировали ей покорность – порой они могли позволить себе критику как самих османских властей или военачальников, так и тех иностранцев, которых считали чрезмерно приверженными к османским интересам в ущерб крымским.

Так, Ш.-К. де Пейссонель сообщает, что хан Девлет-Гирей после Прутского похода обвинил в неудачах турецкого великого визиря, с которым не ладил, и добился его смещения и казни [6, с. 25]. Точно так же, по свидетельству Ф. де Тотта, Крым-Гирей после похода 1769 г. вступил в открытую конфронтацию с великим визирем, обвинив его в некомпетентности [27, р. 150].

Согласно одной из версий, консульская деятельность и самого де Тотта завершилась по настоянию крымских властей, которые считали, что он слишком уж старался продвигать в ханстве интересы не только Франции, но и Османской империи и даже в какой-то мере возложили на него ответственность за смерть хана Крым-Гирея после похода на Россию 1769 г., который, как считалось, также был организован не без участия дипломата [5, с. 165–166; см. также: 2, с. 41–42].

Впрочем, подобные проявления решительности со стороны крымских ханов были, скорее всего, «в пределах допустимого»: Османы готовы были идти им навстречу, делая небольшие уступки, что не меняло сути отношений между правителями Крымского ханства и Оттоманской Порты. Ш.-К. де Пейссонел прямо сообщает, что ханы, хотя и чувствуют, что их властные прерогативы все больше ограничиваются Османами, но уже «слишком привязаны» к ним, чтобы мечтать об отделении и проведении независимой политики. Это – и вышеупомянутый статус османского султана как халифа, и привыкание к постоянным денежным поступлениям из Османской империи (о которых речь пойдет ниже), и возможность воздействовать на ханов в т. ч. военными средствами [6, с. 24].

Завершая анализ статуса крымских ханов по отношению к османским султанам, считаем целесообразным вновь вернуться к пресловутому договору между Гиреями о Османами, который, якобы, был заключен суланом Мехмедом II Фатихом и ханом Менгли-Гиреем и неоднократно фигурировал в записках европейских авторов XVII в. Надо сказать, что он встречается и в записках их последователей XVIII в., однако некоторые авторы уже относятся к сведениям о нем весьма скептически. Наиболее ярко такое отношение выражено в «Записке о Малой Татарии» Ш.-К. де Пейссонеля, который предлагает свою версию этого договора, однако при этом прямо утверждает, что соглашение по поводу занятия трона Порты Гиреями в случае пресечения рода Османов – это миф, который не разделяют ни турки, ни крымские татары. Впрочем, французский дипломат пытается дать рациональное объяснение этому мифу, ссылаясь на события начала XVIII в., когда янычары после очередного дворцового переворота, якобы, предложили трон весьма почитаемому и в Крыму, и в Османской империи хану Селим-Гирею, но тот отказался [6, с. 21–23; см. также: 10, с. 236–241]. Однако это объяснение вряд ли можно принять, учитывая отмеченное выше распространение сведений об этом договоре еще и в записках авторов XVII в.

Впрочем, сам факт критического отношения Пейссонеля к этому «документу» уже выгодно отличает этого автора от ряда современников [см.: 18, с. 518]. Так, например, англичанин У. Тук, писавший свои «Письма» о Крыме в 1785 г. на основе преимущественно работ И. Тунманна и В. Зуева, его соотечественник У. Итон, а также и французский «кабинетный ученый» А. де Верди дю Вернуа, упоминавший Крым в книге о европейских владениях Турции (и также во многом опиравшийся на Тунманна), в полной мере доверяют утверждению о возможности смены Османов Гиреями на троне Оттоманской Порты [14, с. 24–26; 20, с. 113–114; 21, с. 572]. Любопытно, что с доверием к этому утверждению отнесся и французский путешественник барон Ш. де Бар, чьи заметки о Крыме, по предположению современных исследователей, могли представлять собой аналитическую записку для французских властей [22, с. 418].

Интересной представляется характеристика Ф. де Тотта, данная высшим сановникам Крымского ханства: муфтий, визирь и «министры» имеют статус и обязанности такие же, как обладатели аналогичных должностей в Османской империи [27, р. 127]. Поскольку в свое время эти должности были унаследованы Гиреями от Золотой Орды, где они, несомненно, имели отличия от турецких оригиналов, можно полагать, что со временем эти институты в Крыму трансформировались под османским влиянием.

Выше мы уже отметили вмешательство османских султанов в судебные прерогативы крымских ханов, однако оно имело место и на низшем уровне. В кадилыки, по словам Ш.-К. де Пейссонеля, направлялись судьи-кади из Османской империи. Он также отмечал, что если кадий, утвержденный крымским ханом, выносил смертный приговор, его могли обжаловать в диване, чего не допускалось в отношении решений кадиев, назначенных султаном.

При этом Пейссонель, как и Ф. де Тотт, противопоставляет «османский» и «татарский» суд (или «закон»), считая второй более «буквальным» и отражающим реалии [6, с. 50; 27, р. 96–97; см. также: 13, с. 141, 143–144]. Подобные наблюдения наводят на мысль, что, несмотря на существенное влияние в религиозной сфере и судебной, как ее разновидности, крымские суды все же смогли сохранить некоторую часть своей прежней самобытности, вероятно, унаследованной еще из Золотой Орды.

Следует сказать несколько слов о финансовых аспектах взаимодействия Крымского хана и Османской империи в XVIII в. Ведь лояльность крымских ханов и аристократии османские власти старались, как и ранее, регулярно обеспечивать и материальными средствами.

Согласно сведениям французского дипломата венгерского происхождения А. Яворки, занимавшего пост консула в Крыму (1735–1736) и оказавшегося свидетелем вторжения в Крым русских войск (к которым он даже попал в плен), субсидии со стороны Османской империи, о которых говорили авторы XVI–XVII вв., продолжали выплачиваться и в XVIII в. [1, с. 134–135]. Среди доходов ханов (а также калга-султанов и нураддин-султанов) далеко немалую часть составляли поступления из Порты, которые, согласно У. Итону, сохранялись даже в эпоху формальной независимости Крымского хана – при хане Шахин-Гирее [14, с. 47; 21, с. 577].

Помимо регулярных выплат в пользу Гиреев, османские власти дополнительно направляли богатые дары и денежное вознаграждение хану, его родственникам, аристократии и сейменам (солдатам регулярных войск, составлявших личную ханскую гвардию [см. подробнее: 23, с. 45–48])². Так, например, сообщает Яворка, ежегодные доходы ханов (включая внутренние, а не только за счет османских поступлений) составляли 1 000 мешков по 500 левенталеров, тогда как только за участие в походе на Персию в 1735 г. хан Каплан-Гирей I получил 500 таких мешков [1, с. 139]!

К этому же аспекту крымско-османских отношений относится вопрос о том, как соотносилась власть ханов-Гиреев с османскими владениями в Крыму. Н.-Э. Клееман упоминает, что в Гезлеве (Евпатории) ханские эмиссары могли достаточно активно влиять на определение размера пошлин в пользу ханской казны. Тогда как, например, по поводу Кафы (Феодосии) он сообщает: «Хан мало там имеет власти, хотя он в самом деле и пользуется некоторою частью таможенных пошлин» [5, с. 107, 148]. Судя по контексту сообщения, и здесь Османы к XVIII в. ограничили прерогативы Гиреев в отношении портовых городов Южного Крыма, которыми те пользовались в предыдущие века [см. подробнее: 7 с. 62–63]. Это косвенно подтверждает и Ш.-К. де Пейссонель, который называет следующие суммы от разных городов: 50 000 пиастров таможенных и соляных пошлин в Гюзлеве, 30 000 пиастров таможенных и соляных пошлин Озкапи, 2 500 из таможни Кафы [6, с. 127]. Как видим, от Кафы – центра османских владений в Крыму и крупнейшего порта – в пользу хана шли весьма незначительные пошлины по сравнению с другими городами.

Отдельно следует сказать о некоторых нюансах, связанных с двойным подчинением некоторых народов и Крыму, и Порте. Так, например, О. де Ла Мотрэ, французский гугенот, в силу религиозных причин покинувший Францию и состоявший на дипломатической службе у англичан, голландцев и шведов, во время своего пребывания в кавказских владениях в 1711 г. отметил подобный статус черкесов. Этот народ еще и в прежние века платил налоги Крымскому ханству, признавая его сюзеренитет, однако в начале XVIII в., получая поддержку из Константинополя, все больше отказывался выполнять свои вассальные обязанности по отношению к Гиреям. В результате нураддин-султану пришлось обращаться к османскому монарху, чтобы получить его одобрение на карательный поход против черкесов. Которое последний, впрочем не только дал, но и прислал ему крупную сумму денег и дары, «как это практиковалось в то время, когда он предпринимал какие-нибудь большие походы» [3, с. 87–88].

Ш.-К. де Пейссонель, в свою очередь, упоминает, что прежде Едисанская Орда (во главе которой, как правило, стоял член дома Гиреев в статусе сераскер-султана!) платила 12 000 пиастров в год крымским ханам, но Селим-Гирей уступил эту сумму Порте [3, с. 139]. Вероятно, это произошло не без влияния со стороны последней.

Таким образом, как видим, продолжая внешне выказывать покровительство крымским ханам и знати в политическом и материальном отношении, Османская империя при этом исподволь старалась установить прямой контроль над вассальными ей народами и государственными образованиями. И именно в XVIII в. этот процесс начал проявляться настолько явно, что стал очевиден даже иностранным дипломатам.

Лишь в тех случаях, когда прямая поддержка Гиреев в конфликте с их вассалами была выгодна Османам, они ее проявляли и на словах, и на деле. Так, в частности, произошло во время ногайского восстания 1758 г., когда великий визирь Оттоманской Порты открыто поддержал хана в противостоянии с мятежниками. Правда, это не помогло хану Халим-Гирею, который по обвинению в утрате контроля над ситуацией все же был смещен и заменен Крым-Гиреем [6, с. 83, 86; ср.: 21, с. 568–569].

Любопытно, что попытки усиления контроля как над самим Крымом, так и над подвластными ей народами Османская империя осуществляла в тот период, когда сама в экономическом отношении зависела от Крымского ханства. На это указывает, в частности, У. Итон, отмечая, что ханство было крупным поставщиком зерна в Константинополь [4, с. 112, 115; 21, с. 568].

Результаты проведенного исследования позволяют сделать вывод, что европейские авторы XVIII в. в целом достаточно объективно отражали реалии крымско-османских правоотношений в современный им период. Однако в силу разных факторов (личные качества, влияние общеевропейских стереотипов, некритичное использование записок предшественников и пр.) они допускали и ошибочные трактовки или оценки событий в рамках отношений Крымского ханства и Османской империи. Впрочем, аналогичный вывод можно сделать и относительно записок их предшественников – авторов XVI–XVII вв.

В целом же проанализированные тексты могут служить ценным источником по истории государственности Крымского ханства, особенностей его отношений с Россией, Османской империей, другими народами и государствами. Кроме того, личное пребывание ряда авторов в Крыму в период важных политических и военных событий позволяет выявить особенности реалий крымско-турецких отношений, информации о которых мы не найдем ни в официальной документации, ни в нарративных источниках крымского или османского происхождения.

Поэтому, при условии исследования данного вида источников с необходимой долей критицизма и сравнения их с другими источниками (крымскотатарского, османского, русского происхождения) можно утверждать, что записки европейских современников о Крыме и его отношениях с Османами в XVIII в. являются ценным, хотя и не основным источником, освещающим данный аспект истории Крымского ханства в рассматриваемый период.

¹ Так, за 1719–1769 гг. в Крыму побывало десять только французских консулов [1, с. 129; см. также: 17, с. 228].

² Согласно У. Итону, и в мирное время 1 600 сейменов содержались за счет Османской империи [4, с. 122].

About the authors

Roman Yu. Pochekaev

Author for correspondence.
Email: rpochekaev@hse.ru
ORCID iD: 0000-0002-4192-3528

Dr. Sci. (History), Cand. Sci. (Jurisprudence), Professor, Head of the Department of theory and history of law and state

References

Supplementary files