Microhistory of a Uezd Town of the Russian Empire (the Case of Menzelinsk)

Full Text

Введение

Историческая урбанистика в последние десятилетия характеризуется устойчивым ростом интереса к микроисторическим исследованиям [11; 12]. Как справедливо отмечает Е.В. Миронова, «Подобные исследования позволяют выявлять общее и особенное как в развитии уездных городов, так и сравнивать их с более крупными населенными пунктами» [8, c.148]. Отход от макроисторических обобщений с фокусом на определенной научной проблеме и взгляд на прошлое сквозь призму локальных сообществ открывает новые возможности для научного анализа, более рельефно показывает социальные связи, опыт адаптации людей в разных исторических условиях, повседневные практики и, конечно же, специфику взаимоотношений местной власти и общества. В этой связи особую ценность приобретают работы, посвященные уездным городам Российской империи. Долгое время они оставались на периферии научного внимания и служили фоном для истории губернских центров, что объясняется, прежде всего, составом населения (преимущественно, жители таких городов – это мещане и крестьяне).

Вместе с тем, в Институте истории им. Ш.Марджани Академии наук Республики Татарстан уже больше десяти лет реализуется целое научное направление, посвященное историческим городам Татарстана. Особо следует отметить работы Е.В. Мироновой по истории гг. Тетюши, Лаишев Казанской губернии[6; 7]. В этом же направлении было реализовано и исследование по истории уездного города Мензелинска конца XVIII – начала ХХ в. (до событий революции 1917 г.) [4]. Выбор Мензелинска – бывшего города-крепости Закамской засечной черты, ставшего уездным центром сначала Оренбургской, а затем Уфимской губернии – не случаен.

Историография Мензелинска до 2010-х гг. носила фрагментарный характер. Первые описания города относятся к началу XIX столетия: например, статья учителя И. Шляпникова в «Казанских известиях» за 1816 г. В середине этого же века появились публицистические работы врача Н.С. Иванова и краеведа В.Д. Курбатова, которые акцентировали внимание на особенностях ярмарочной жизни города. Труды Р.Г. Игнатьева и В.М. Лоссиевского-Уфимского продолжили обе традиции (и фактографической канвы, и публицистического описания), однако комплексного исследования истории города, с вниманием к деталям повседневной жизни, долгое время не существовало. В советский период приоритет отдавался темам классовой борьбы, и лишь в постсоветское время (В.В. Ермаков, М.И. Роднов, Л.Р. Габдрафикова и др.) началось системное освоение истории края [5; 9; 10; 1–4].

Несмотря на статус типичного провинциального города с населением в 4–7 тыс. жителей, Мензелинск обладал рядом уникальных черт: он был местом компактного проживания потомков смоленской шляхты, а также крупнейшим центром ярмарочной торговли в Волго-Уральском регионе.

Цель данной статьи – показать эвристический потенциал микроисторического подхода в изучении уездного города, отметить ключевые особенности его социокультурной динамики, характер взаимоотношений власти и общества, повседневных практик в условиях модернизации конца XIX – начала XX в. Источниковая база исследования включала обширный корпус архивных документов, опубликованную делопроизводственную документацию органов самоуправления, материалы периодической печати, а также источники личного происхождения (например, воспоминания А.С. Сливко [1]).

Основная часть

Социокультурный ландшафт: от военной крепости к «аграрному городу». Одной из центральных тем данного микроисторического анализа является судьба мензелинской шляхты – потомков смоленских «иноземцев», переведенных на службу в Закамье в XVII в. Их правовой статус на протяжении XVIII–XIX вв. претерпел определенную эволюцию. В 1799–1801 гг. Оренбургское дворянское депутатское собрание признало их права и внесло в родословную книгу 42 фамилии (Бакуны, Брудинские, Дудари, Каташи, Ляховичи, Пироговские, Тихановские, Филиповичи и др.). Однако уже в 1828 г. Герольдия сочла доказательства благородного происхождения недостаточными, и шляхтичи были исключены из дворянских списков. Этот казус привел к формированию уникальной социальной группы: юридически они были приравнены к государственным крестьянам или мещанам, но сохраняли память о благородном происхождении и специфические черты быта. В XIX в. шляхтичи «обрусели по языку и вероисповеданию», а их образ жизни мало отличался от крестьянского[2]. Тем не менее, отдельные фамилии сохранили помещичьи имения вплоть до отмены крепостного права. Накануне реформы 1861 г. крупнейшими землевладельцами из числа потомков шляхты были В.И. Харкевич (с. Архангельское, 202 души крепостных) и наследники И.П. Филиповича (с. Тагаево, 362 души). Большинство же владело небольшими поместьями с 10–50 крепостными, где сами хозяева зачастую и управляли хозяйством [4, c.66–67].

Микроисторический подход позволяет проследить, что потеря сословных привилегий компенсировалась новыми экономическими стратегиями и социальными ролями. Потомки шляхтичей служили писарями, почтарями, управляющими имениями, занимались торговлей. Например, И.Ляхович содержал конную станцию на 12 лошадей, сдавая их в аренду; И.Каташ, будучи техническим работником земской управы, одновременно держал бакалейную лавку [2]. Женщины из шляхетских семей становились земскими учительницами (А.Дударь, А.Тихановская, Л.Тихан и др.). Пример семьи Будриных, потомки которой в начале XX в. из обывателей-сапожников превратились в «революционеров» и были отправлены в ссылку, наглядно демонстрирует сложное социально-экономическое положение основной массы горожан и разрыв молодежи с традиционными установками.

Не менее специфичным было и мензелинское купечество. В отличие от соседней Елабуги, где сложились мощные династии вроде Стахеевых, собственно мензелинские купеческие роды были недолговечны. Значительную часть торгового сословия составляли пришлые люди – бывшие крепостные крестьяне, как основатель династии Дубининых. По данным 1834 г., в городе числилось всего 17 купцов, включая выходцев из Казани и других городов Поволжья [4, c.90–91]. Мензелинск, по сути, оставался аграрным: основным источником дохода большинства жителей, числившихся мещанами и «городскими крестьянами», было хлебопашество и сдача жилья внаем во время зимней Рождественской ярмарки. Эта зависимость от ярмарочного сезона формировала особый экономический уклад: город замирал на большую часть года, чтобы на две недели превратиться в шумный торговый центр, а затем вновь погрузиться в тишину. Экологические последствия ярмарки были удручающими: современники описывали «непролазную грязь» и горы навоза, которые городские власти порой убирали лишь перед визитом губернатора.

Власть и общество: образы местного управления и конфликты. Микроисторическая оптика позволяет рассмотреть историю местного управления особенно детально, которая в случае Мензелинска предстает как череда конфликтов и скандалов. Например, в дореформенную эпоху заметный след оставили фигуры городничих. Штабс-капитан Николай Обращиков, служивший в городе в
1830-е гг., по мнению горожан, отличался буйным нравом и причинил им немало вреда. Так, он наказал розгами унтер-офицерского сына, арестовал дворянку Глафиру Филипович (между прочим, супругу бывшего земского начальника) за её отказ сдать дом под постой, конфликтовал с предводителем дворянства Пальчиковым. Интересно, что через некоторое время деятельность этого городничего стала предметом судебного разбирательства. Но Н.Обращиков остался в системе власти и его лишь перевели на аналогичную должность в уездный город Троицк Оренбургской губернии.

Такого рода конфликты между местными жителями и начальством, конечно же, не всегда доходили до суда и поэтому они оставались частными историями. В целом, в делопроизводственной практике губернского начальства чаще всего фигурировали положительные характеристики представителей власти. Например, таким положительным примером служит личное дело земского исправника Ильи Петровича Филиповича. Он служил в Мензелинске с 1805 по 1829 г. и по отзывам губернского начальства, «довел уезд до такого порядка и благоустройства во всех частях, что при нем ему подобного в Оренбургской губернии нет»¹.

Особый интерес представляет «дело Атуева» 1849 г. – яркий пример «свободы слова» в николаевскую эпоху. Анонимное объявление в «Московских ведомостях» о дрессировке собак с сатирическим подтекстом о «волках с большими лапами» (чиновниках), разоряющих крестьян, вызвало гнев столичного начальства. В это дело был вовлечен даже глава тайной полиции Николая I, начальник штаба корпуса жандармов Л.В. Дубельта. Переписка велась с начальством нескольких губерний: Уфимской, Вятской (письмо в редакцию отправили из соседней Елабуги). Подозрение пало на мензелинского помещика Сергея Александровича Пальчикова, известного своим опытом борьбы с произволом местных властей. В результате, так и не удалось найти прямые улики и доказать вину дворянина. Но инцидент привел к увольнению редактора московской газеты (кстати, В.Хлопова в 1850 г. заменил М.Н.Катков, прославившийся позднее как публицист консервативно-охранительных взглядов) и мензелинских чиновников П.И. Товарищева и А.И.Шмотина. Этот сюжет демонстрирует и «вольнодумство» провинциального дворянства, и механизмы разрешения подобных конфликтов, с участием представителей местной элиты [3].

Пореформенная эпоха в Мензелинске неразрывно связана с именем городского головы Александра Григорьевича Попкова. Выходец из купеческой среды, начавший карьеру писарем, он занимал пост «отца города» бессменно двадцать лет (1874–1894). За это время с одной стороны, он проявил себя как энергичный хозяйственник: отстоял право уездного центра на Мензелинскую ярмарку после разрушительного пожара 1 мая 1878 г., восстановил инфраструктуру, добился сохранения Мензелинской мужской прогимназии, получив на личной встрече с министром просвещения Д.А. Толстым казенное пособие. С другой – сосредоточил в своих руках всю полноту власти, в том числе используя Мензелинский городской общественный банк для кредитования «своих» людей.

Анонимные корреспонденты казанских газет («Волжский вестник», «Казанский биржевой листок») постоянно критиковали деятельность городского голову А.Г.Попкова. Среди его оппонентов были и мещанский староста А. Кукаркин, и нотариус А. Якимов, и некоторые гласные Мензелинской городской думы. В 1884–1886 гг. дело о диффамации дошло даже до судебного разбирательства. Вся эта конфликтная ситуация иллюстрировала становление зачатков гражданского общества и публичной сферы в уездном городе, где пресса становится инструментом борьбы отдельных лиц с властью.

Эта линия противостояния получила продолжение в начале XX в., когда город разделился на «захаровцев» (сторонников консервативного головы А.И. Захарова) и «якимовцев» (либерально настроенных гласных во главе с А.Н. Якимовым). Борьба за власть в городской думе в 1905–1908 гг., сопровождавшаяся бойкотами заседаний, обвинениями в доносах, судебными исками, является микромоделью общероссийского политического размежевания в годы Первой русской революции.

Интеллектуальная среда в эпоху модернизации. Несмотря на «деревенский» облик и экономическую стагнацию, Мензелинск обладал насыщенной интеллектуальной жизнью, что убедительно показано через анализ развития системы народного образования и культуры чтения. Первое учебное заведение – школа для детей служилых людей – появилось еще в 1743 г., а в 1789 г. открылось малое народное училище. Открытие в 1860 г. женского училища 2-го разряда (будущей прогимназии) стало значимым событием, ведь аналогичные заведения в Оренбургской губернии появились только в губернских центрах. В дальнейшем выпускницы женской прогимназии составили костяк сельских учительниц, изменив лицо народного просвещения в крае: например, в 1880 г. 15 из них работали в начальных школах Закамья, а к 1885 г. их число выросло до 21 [4, c.238–239].

В то же время история мужской прогимназии (1873–1887) – самого дорогого, но неудачного «городского детища» – демонстрирует конфликт между амбициями городского самоуправления и прагматичными запросами населения, не видевшего смысла в изучении древних языков. Преподаватели прогимназии, среди которых были этнограф и лексикограф К.В. Шейковский, магистр математики Р.О. Блажеевский, выпускник Санкт-Петербургского историко-филологического института С.Я. Соболев и другие, создавали уникальную научно-педагогическую среду. Однако финансовые трудности после пожара, нежелание горожан оплачивать обучение (плата составляла 10–15 руб. в год) и общая политика Министерства просвещения по сокращению классического образования привели к преобразованию заведения в более утилитарное городское училище. Любопытно, что именно из стен этого училища, а затем и реального училища (открыто в 1908 г.), вышли будущие академики – физикохимик Б.П. Никольский и хирург В.Н. Шамов.

Культурный ландшафт города во многом определялся феноменом чтения. Конкуренция между Городской общественной библиотекой, каталог которой, по слухам, составлялся с учетом вкусов головы Попкова (преимущественно бульварные романы), и частной бесплатной библиотекой учителя Д.Г. Пушкова, отражает запрос горожан на серьезную литературу. Пушков, организовавший сбор средств через любительские спектакли, сумел создать центр притяжения для городской интеллигенции. К 1896 г. его библиотека насчитывала 479 томов только детской литературы, а читателями состояли крестьяне из 13 окрестных деревень. Успех этого начинания заставил земство взять библиотеку под свое крыло и открыть при ней книжный склад, через который ежегодно продавались тысячи книг самого разного содержания.

Наличие в городе двух типографий (К.В. Шейковского и наследников Губанова) и татарского книгоиздательского общества «Сагадат» (1909–1910), пусть и недолговечного, подтверждает тезис о высоком социокультурном потенциале города. Повседневная жизнь горожан в начале XX в. также не оставалась неизменной. В уездном городе появлялись и различные технические новинки: от «волшебного фонаря» для народных чтений (1894 г.) и синематографа купца Перминова (1909 г.) до телефонизации уезда в 1913 г. и появления первых велосипедов и мотоциклов. Даже в патриархальном быту мензелинских окраин, описанном в воспоминаниях А.С. Сливко, ощущались перемены: слухи о «затмении божьем» сменялись тревожными газетными сообщениями [4, c.110, 320].

Межконфессиональное взаимодействие. Мензелинск являлся поликонфессиональным городом, где наряду с приходами православных храмов (Никольский собор, Троицкая церковь и т.д.) и общиной Пророко-Ильинского женского монастыря существовала и небольшая мусульманская община (махалля), также в уездном городе встречалаись и представители других конфессий. История организации мусульманского прихода и строительства Мензелинской соборной мечети в начале ХХ в. показывает сложные взаимоотношения внутри этноконфессионального сообщества города. Долгие годы община, состоявшая в основном из отставных солдат и мещан, довольствовалась молитвенным домом и приглашенными муллами из окрестных деревень (например, из Гулюково), что порождало конфликты и недовольство верующих, особенно в дни больших праздников. Борьба за назначение постоянного имама, развернувшаяся между указным муллой Г.Мухаметвалиевым и поддерживаемым купцами-попечителями молодым мугаллимом И. Усмановым, показывает механизмы влияния в махалле, роль экономических интересов и столкновение старого и нового (джадидского) подходов к образованию. Прихожане, поддерживавшие Мухаметвалиева, обвиняли его противников в «гнусной клевете», а те, в свою очередь, указывали на его нравственную распущенность. В итоге, несмотря на многолетнюю службу и оправдательный вердикт Оренбургского магометанского духовного собрания, Мухаметвалиев был вынужден уступить место Усманову.

Татарское купечество (М. Сеитбатталов, братья Хасановы и др.) играло ключевую роль не только в финансировании строительства мечети, но и в экономике города в целом, являясь активными участниками Мензелинской ярмарки и гласными местной городской думы. Их деятельность способствовала интеграции мусульманского населения в общегородскую жизнь. В то же время этносословные границы были подвижны: дети татар учились в русских учебных заведениях (например, в 1913 г. 7 мусульман обучалось в реальном училище, 10 – в городском [4, c.314]), а частью городского и местного мещанского общества становились представители разных народностей.

Заключение

Проведенное исследование по истории уездного города Мензелинска демонстрирует плодотворность микроисторического подхода к изучению российской провинции. Отказ от рассмотрения Мензелинска лишь как периферийного фрагмента «большой» истории позволил реконструировать уникальную картину жизни локального сообщества в имперский период. Во-первых, исследование выявило сложные социокультурные слои уездного города. Судьба мензелинской шляхты показывает пример сословной адаптации, когда потеря правового статуса компенсировалась сохранением культурной памяти и поиском новых социальных ролей (чиновничество, мещанство, интеллигенция). Купечество, будучи экономически активным слоем, не смогло сформировать устойчивых династий, а основная масса горожан сохраняла полуаграрный уклад, зависящий от ярмарочного периода. Во-вторых, микроисторический анализ позволил персонифицировать историю власти. От произвола городничих и дворянской фронды в «деле Атуева» до авторитарной «эпохи Попкова» и борьбы «захаровцев» и «якимовцев» в начале XX в. – местное самоуправление предстает как арена столкновения личных амбиций, клановых интересов и зарождающегося общественного мнения. Сюжеты с критикой в прессе и судебными исками о диффамации свидетельствуют о медленном, но неуклонном формировании в уездном центре элементов публичной сферы, несмотря на жесткое противодействие консервативных сил. В-третьих, исследование опровергает стереотип о «сонной одури» провинции. Интеллектуальная и культурная жизнь Мензелинска (развитие женского образования, открытие частной библиотеки Д.Г. Пушкова, частное книгоиздательство, появление синематографа и телефона) демонстрирует, что даже в условиях экономической стагнации, вызванной отсутствием железной дороги, город обладал значительным социокультурным потенциалом. Именно эта среда стала питательной почвой для появления впоследствии выдающихся ученых – уроженцев Мензелинска и уезда (академиков В.Н. Шамова, Б.П. Никольского, И.В. Тюрина), что подтверждает долгосрочное влияние просветительских инициатив XIX в. Наконец, изучение организации мусульманского прихода и строительства мечети показывает, что межконфессиональное взаимодействие было неотъемлемой частью городской повседневности, а татарское купечество выступало значимым актором социально-экономического развития. Конфликты внутри махалли отражали более широкие процессы трансформации татарского общества на рубеже веков, связанные с проникновением идей джадидизма. Таким образом, опыт микроисторического изучения Мензелинска демонстрирует как через скрупулезный анализ судеб конкретных людей и локальных институтов можно приблизиться к пониманию сложных и противоречивых процессов, определявших жизнь российской провинции на переломе эпох.

¹ Российский государственный исторический архив (далее – РГИА). Ф.1286. Оп.4. Д.81. Л.1.

About the authors

Liliya R. Gabdrafikova

Author for correspondence.
Email: bahetem@mail.ru
ORCID iD: 0000-0002-9940-9097

Dr. Sci. (History), Corresponding Member of the Tatarstan Academy of Sciences, Chief Researcher of the Department of Modern History; Leading Researcher of the Laboratory of Multifactorial Humanitarian Analysis and Cognitive Philology

References

Supplementary files